578-й ОУБС

Авторские орфография и стилистика сохранены.

ОМСК

Отпуск пролетел быстро. Снова Новосибирск. Снова управление кадров. Снова мой направленец. Снова нет должности. Где-то на третий день стал мелькать в разговорах Бийск, а затем Омск. Нако­нец подполковник Дубровский повел меня к начальнику войск связи округа полковнику Эдуарду Николаевичу Ищукову. По пути сказал, что рассматривается вопрос о моем назначении на должность на­чальника штаба отдельного батальона связи.
Зашел в кабинет НВС. Тот распекает какого-то подполковника за плохо заточенные карандаши. Чванливый, - решил я, посмотрев, как Ищуков брезгливо вытаскивает карандаши из стакана и кидает их на стол.
Бросив взгляд на меня он без обиняков спросил!
-Чего ты хочешь, капитан?
Ну, думаю, ничего себе начало! Тут надо отвечать радикально!
-Я, товарищ полковник, аттестован на начальника штаба батальона.
-Ну и что?
-Ничего, пожал я плечами.
-Идите.
-Есть!
Я так ничего и не понял.

Дубровский вышел из его кабинет ми­нут через десять. Мы молча вернулись в отделение кадров, а после обе­да я получил предписание о назначении меня на должность начальни­ка штаба 578-го отдельного учебного батальона связи.
... Снова поезд, снова гостиница, снова штаб. На этот раз дивизии. Он находился в центре миллионного города в 16-м военном городке. Начальник отделения кадров дивизии уже знал обо мне. То­же без восторга отнесся к моему появлению: на эту должность наз­начался командир 1-й учебной роты связи батальона. Но, против окру­га, что называется, не попрешь! Кадровик рассказал мне штат и дислокацию диви­зии. В ней были учебные части: мотострелковый полк; 377-й танковый полк; артиллерийский полк; 578-й отдельный батальон связи; от­дельный зенитный дивизион; отдельный ремонтно-восстановительный батальон; 811-й отдельный автомобильный батальон; 170-й отдельный ме­дико-санитарный батальон; отдельная рота химической защиты. Кро­ме учебный частей были части сокращенного состава: два мотострел­ковых полка – 446-й и 448-й и отдельный разведывательный батальон. И части постоянной боевой готовности: отдельный ракетный дивизион; особый отдел и комендантская рота. Была в штате политического от­дела и редакция дивизионной газеты. С удивлением узнал, что ре­дактором газеты является майор Белый - мой сослуживец по Брунталю. Там он был на такой же должности и заменился на год раньше меня. Мир, особенно военный - тесен.
Все части дивизии размещались в нескольких военных городках: в 16-м военном городке штаб дивизии; комендантская рота; батальон связи; разведывательный батальон; особый отдел; типография. Горо­док находился в центре Омска. В этом же городке находилась 261-я запасная дивизия, естественно, кадрированная.
В 22-м военном городке, тоже в центре города, дислоцировались два полка кадра, ракетчики и учебная химрота. В городе Ишим тюменской области размещался учебный артиллерийский полк. За Омском, в четырех километрах от города в посел­ке Светлый, находились все остальные части дивизии. Учебная меди­ко-санитарная рота медсанбата, почему-то, дислоцировалась в Ново­сибирске при 210-й окружной военной школе поваров. Еще в Омске находилось общевойсковое училище, КЭЧ (коммунально-эксплуатационная часть), военторг, ГДО (гарнизонный дом офицеров), за городом в Черемушках, танковое училище и в 30 километрах от Омска в поселке Степной дивизия сокращенного состава. Были еще и части ПВО, которые входили в состав 14-й отдельной армии ПВО. Непосредственно к 16 военному городку примыкал штаб ракет­ной армии.
Командование дивизией было молодое. Молодым был комдив пол­ковник, потом генерал-майор Лепешкин, начальник штаба подполков­ник, потом полковник Гусев, замкомдива по вооружению подполков­ник, потом полковник Косарев, замкомдива по тылу майор, потом подполковник Исаков - будущий начальник тыла Вооруженных Сил, генерал армии. Первый начальник политического отдела был подполковник, затем полковник Устинов, его сменил подполковник, затем полковник Никулин, а его подполковник, затем полковник Шулепко. Чтобы не возвращаться к этому вопросу скажу сразу, что Лепешкина в свое время сменил полковник Кормильцев – будущий генерал армии, заместитель Министра обороны России-Главнокомандующий Сухопутными войсками, а его сменил полков­ник Леонтьев, Гусева - подполковник Дейнекин, Косарева сменил ма­йор Баев, а Исакова - полковник Тарасенко.
Потом я встречал лично, видел или читал в СМИ про некоторых из этих начальников: Лепешкин стал генерал-лейтенантом, замкомандующего ОдВО, Гусев - генерал-майором - начальником управления кадров СиБВО, а потом СаВО, Косарева я встретил в ЗГВ гене­рал-майором - замкомандующего 8-й общевойсковой армией по вооружению, Исакова тоже встретил в ЗГВ, сначала полковником, затем генерал-майором и нако­нец генерал-лейтенантом – начальником штаба тыла - замначальника тыла группы, а потом начальником тыла ЗГВ. Кормильцев и Никулин поступили в один год в академию Гене­рального штаба. Про Кормильцева я сказал, а второй был генерал-майором, помощником командующего БВО по работе с личный составом.
Конечно, они в это время, когда Вы читаете эти строки, могут находиться в других должностях, званиях, но я пишу эти записки в 1999 году, прошу не забывать. Начальником связи пребывал майор Колбасов, его сменил майор Быков, а его, в свою очередь снова, только уже подполковник Кол-басов и, наконец, майор, потом подполковник Пуганов. Итак, уяснив состав и дислокацию дивизии я, получив на руки предписание, пошел искать командира батальона связи, чтобы пред­ставиться последнему и приступить к принятию должности.

578-Й ОТДЕЛЬНЫЙ УЧЕБНЫЙ БАТАЛЬОН СВЯЗИ

Комбата нашел в парке. Доложил. И он особенно не обрадовал­ся: ведь ждал назначения на должность начштаба своего ко­мандира учебной роты. Командир батальона подполковник Кова Сте­пан Иванович был матерым командиром. На должности комбата был уже давно. На его лице были все признаки человеческих страстей, осо­бенно главной – алкогольной: землистый цвет, весь морщинистый, выцветшие глаза. Роста он был небольшого, носил старенькое обмун­дирование и стоптанные сапоги. Выглядел он лет на пятьдесят пять, Все в диви­зия, включая комдива, звали его по имени и отчеству. Уж таким он казался всем старым.
Кова представил меня своим замам и рассказал про батальон. 578-й отдельный учебный батальон связи состоял из управления, двух УРС - учебных рот связи, УБР - учебно-боевой роты связи, стационарного узла связи, взвода регламента, взвода материального обес­печения, медицинского пункта и клуба. Всего около 370 человек. Бывает и больше и меньше. Это зависит от количества курсантов в учебных ротах. Учебные роты готовили их для войск связи округа. Специальностей было несколько: специалисты радиостанций средней мощности, специалисты КШМ - командно-штабных машин, линейных надсмотрщики и специалисты КАС - комплексных аппаратных связи П-240Т. Командиры рот имели майорскую категорию, командиры учеб­ных взводов - капитанскую. Учебно-боевая рота связи состояла из трех взводов. В этой роте была вся подвижная техника связи. На каждой единице техники был минимум личного состава: начальник, водитель и один, реже два человека экипажа. Подразделения обеспечения и обслуживания я пропускаю. И так ясно, чем они занимаются.
В батальоне имелось две казармы, одна, двухэтажная для кур­сантов, другая, бревенчатая - 1914 года постройки - для УБР. Бы­ло еще два учебных корпуса, деревянные одноэтажные дореволюцион­ные здания, одноэтажный ПТОР - пункт технического обслуживания и ремонта. В парке все боксы имели на фасадах года постройки: от 1908 до 1914. Старинная столовая. Караульное помещение такое же древнее. Подземный тир 1922 года рождения. Единственное нор­мальное по году строительства здание - спортивный зал: 60-й год 20-го века. Стационарный узел связи был в помещении штаба дивизии. Подсобное хозяйство - около поселка Светлый.
Позднее я узнал, что 16-й военный городок имел древнюю исто­рию. На этом месте издавна размещался военный люд. В основном ар­тиллеристы. При выполнении ремонтно-строительных работ солдаты находили старинные ядра. Я даже одно приносил домой. До револю­ции в этом городке находилось юнкерское училище. После революции здания занимали колчаковские войска, в частности, в учебных корпу­сах и казарме УБР были конюшни, а в караульном помещении был засте­нок, где пытали коммунистов. После войны в городке размещалась артиллерийская часть, которой командовал сын Василия Ивановича Чапаева - полковник Чапаев.
Штаб батальона находился в одноэтажном бараке. Левое крыло занимал штаб батальона связи, а правое крыло штаб медико-санитар­ного батальона. Зашел в свой кабинет. Маленькая комната. Два стола, стулья, сейф, шкаф. Пожалуй, все. Сел за стол. Задумался.

НОВАЯ ДОЛЖНОСТЬ - НОВЫЕ ЗАБОТЫ

"Раньше у командира части была лошадь. Потом лошадь забрали и вместо нее дали начальника штаба."
Эта фраза как никакая другая характеризует обязанности на­чальника штаба части. Я, в принципе, был готов ее исполнять. В ЦГВ приходилось временно исполнять ее. Но тут была несколько другая обстановка. Дело в том, что батальон был учебный. Здесь имелась совсем другая специфика, чем в боевой части.
Учебный процесс регламентировался целым рядом руководящих документов, которых я не знал. Пришлось учиться на ходу. Батальон, кроме подготовки курсантов, обеспечивал связью штаб дивизии. Через стационарный узел связи. Он же являлся гарнизонным узлом связи. Учебно-боевая рота связи, кроме обеспечения техникой учебного процесса, участвовала во всех тренировках по связи и учениях. На военное время батальон разворачи­вайся в боевой батальон, а курсантов мы должны были передать в 261-ю запасную дивизию. Такой расчет существовал на военное время. То есть, учебная дивизия, по отмобилизованию всех курсантов пере­дает в запасную дивизию, сама принимает военнообязанных запаса и убывает по оперативному предназначению в Монголию. Значит и моби­лизационная работа должна вестись в полном объеме.
Ну, а должность начальника штаба отдельного батальона связи универсальна еще по одному обстоятельству: штаб даже штабом наз­вать нельзя - это штабец! Кроме меня, туда входил помощник по спе­цаппаратуре - старший лейтенант, помощник по мобилизационной ра­боте - старший лейтенант по штату, реально - прапорщик, химик-инструктор - прапорщик и секретчик - прапорщик по штату, а реально старшина сверхсрочной службы – 57-летняя женщина и пи­сарь строевой части - солдат. То есть, в штате батальона, в отли­чие от штаба полка или бригады, не было важнейших компонентов: не было заместителя начальника штаба, «везущего» службу войск, не бы­ло начальника строевой части, не было учебного отделения, не бы­ло оперативно-технического отделения, решающего все задачи по связи, в управлении части не было начальника разведки, не было начальника инженерной службы, не было начальника химической служ­бы (прапор - химик не в счет, какой он начхим?)
Значит, весь этот "обоз" приходилось везти начальнику штаба. Поэтому конец 1982 года и половину 1983 года я досконально "въез­жал" в должность. Я брался за все графики, расчеты, донесения, отчеты, доклады, схемы, карты и прочую штабную работу. Я изучил работу штаба изнутри. Я знал, что, кто и когда должен исполнять из офицеров штаба и управления. Месяцами я уходил из штаба в двенадцать часов ночи, а бывало и позже. В конце-концов я стал матерым на­чальником штаба. Меня избрали заместителем секретаря партийной организации батальона, председателем офицерского товарищеского суда чести, председателем методического совета и прочая, прочая, прочая. Меня уважали в дивизии, избрали членом партийной комиссии при политическом отделе. Мои наработки по использованию средств связи и по организации учебного процесса учитывались в дивизии, округе, в управлении связи Сухопутных войск. А редактор журнала «Военный вестник» частенько звонил мне из Москвы с просьбой о материале для журнала.
С годами у меня выработался стиль работы с начальниками и подчиненными. Подчиненные меня уважали и боялись. Я был убежден, что Ленин поторопился со своими цитатами, что "не за страх, а за совесть. . . " Помните? Нет. И за страх и за совесть. Что здесь пер­вично, это надо еще порассуждать. Бытие определяет сознание. И битие тоже. Петр Великий это понял раньше всех. В России нельзя иначе. В наш народ порядок и организованность надо насаждать. Это несколько отличается от слова воспитывать. И способы этого насаждения могут быть очень разнообразны.
С начальниками в прямые конфликты не вступал. Я их, эти конфликты просто не люблю. Но и спину не гнул. Без шума и крика я аргументировано доказывал свою правоту и добивался от начальников желаемого для меня результата. Но это все было позже. А пока я принял по акту Знамя, пе­чать части, патроны в караульном помещении, мобилизационные доку­менты и принялся за дело.

ЕЩЕ ОДИН "БАТЯНЯ" – КОМБАТ

Командиру батальона подполковнику Степану Ивановичу Кова я благодарен за то, что он ничего не делал. В смысле - лежал на должности. Почему я ему благодарен? Да потому, что мне часто при­ходилось решать задачи, с которыми Кова должен был разбираться сам. Кова был молдаваном по паспорту. Реально - румыном. Этот румын имел отличную память, отличное знание техники и отличную, я скажу даже - чудовищную интуицию. И опыт. Степан Иванович мог два-три дня не выходить на службу. И, что удивительно, его никто в это время не вызывал, не звонил, не ис­кал. Стоило только ему появиться на службе, как его сразу ку­да-то вызывали, кто-то из начальников ему звонил. Решив за полдня все вопросы он снова исчезал. И никому он, за дни безмолвия, не был нужен. Я поражался! Появлялся он частенько в тяжелой степени перепоя. Он сидел в своем огромном кабинете и щупал голову: что-то голова болит! Потом задумывался, поднимал указательный палец вверх: «Голова, это же кость! Разве она может болеть?». Исходя из вышеизложенного комбат делал глубокомысленный вывод: «Ум болит!». И опять убывал на пару дней лечить свой ум. У него на все варианты заслушиваний были подготовлены данные. Причем готовил он их лично. Они были точны. Например, надо доложить качественную характеристику молодого пополнения. Пожалуйста. Он открывает свой «талмуд»: «Всего прибыло…, из них русских..., немцев…, корейцев…, и один турок. Из русских воспитывались с матерями..., с отцами…, с бабушками…, не воспитывались никем.... . Работали…, учились..., тунеядствовали… . Из работающих в промышленности…, в сельском хо­зяйстве…, в транспорте... , в связи... . У него был готов ответ на любой вопрос. По цвету волос? Пожалуйста! Брюнетов…, блондинов... , русых…., и один рыжий.
-Степан Иванович, так не сходится на одного человека?
-Это у Вас не сходится. Один лысый. Причем - тотально. И давно. Цвета волос не помнит.
И так по любой позиции: про технику, запасы материальный средств, да почему угодно!
В дальнейшем Кова стал терять нюх. И попадаться. В кабинете командира дивизии на висящей огромной карте в районе острова Са­халин было две записи, сделанные рукой комбата: "Я больше не буду". И дата. Комдив тоже был с юмором.
Последней каплей, переполнявшей чашу терпения командования было отсутствие комбата на строевом смотре, который предварял начало итоговой проверки постоянного состава и сдачи экзаменов кур­сантами. На трибуне замкомандующего и члены комиссии. Я иду впере­ди батальона торжественным маршем. За мной заместители, потом Знамя и так далее. Кошу глаза и вижу, как у комдива округляются глаза. Различаю по шевелению губ его вопрос: «Где комбат?».
Ну что ответить? Что он совершенно невменяемый спит в УАЗике. Под звуки марша также шевелю губами в ответ: «А хрен его знает».
Кова получил очередное взыскание. И по партийной линии тоже. Это его особо не расстраивало. Он, видимо, готов был к неприятнос­тям по службе и принимал их как должное.
Комдиву и начальнику штаба он давал обещания. Стоял в их ка­бинетах как школьник, опустив голову. А начальнику политического отдела говорил: «Опять обидели национальное меньшинство!». Это он напоминал ему про свою национальность и интернациона­лизм.
Летом 1983 года я уехал в отпуск в конце лета. Когда прие­хал, то оказалось, что у меня новый комбат. Майор Воробьев при­был по окончании военной академии связи. До этого он служил командиром учебной роты курсантов в Кемеровском училище связи. Видя, что я тяну на себе все вопросы, Воробьев мне доверял полностью и все документы подписывал не читая. Особенно ему импо­нировала моя решительность в решении самых разнообразных вопросов.
Например...

БЫЧАРА

Подсобное хозяйство было в батальоне хорошее. Однако для ме­ня, как для начальника штаба, оно вызывало много проблем. На свинар­нике постоянно жили три солдата. Надо было обеспечить у них воин­ский порядок, элементы службы войск, дисциплину, контроль за ни­ми и так далее. Кроме того, приходилось постоянно выделять на свинарник курсантов. Это приводило к срыву занятий, отставанию от учебного плана.
Как-то наши тыловики решили забить быка. Старый, функций своих не выполняет, чего его держать. Собралась "тройка". Как в 37-м году. Комбат, исполняющий обязанности зампотылу старший прапорщик Грушницкий и замполит ма­йор Краевский. Решали вопрос, как приводить приговор в исполне­ние? Остановились на том, что Грушницкий привезет откуда-то из де­ревни мужика - специалиста.
Наступило утро "стрелецкой казни". Грушницкий на комбатовском УАЗике привез из деревни палача… Бык про это все ничего не знал. Он был страшен, имел большие рога, кольцо в носу и красные глаза. Не бык, а прямо - бычара. Мужичек вытащил из машины большую кувалду и кучу ножей раз­ного предназначения и размера. Подойдя к быку он примерился и размашисто ударил быка кувал­дой между рог...
... Бык опустил голову, чихнул и кинулся на мужика. Тот бе­жать. И тут начались гонки за лидером. Причем, в качестве лиде­ра поочередно выступали: палач, командир хозяйственного взвода, исполняющий обязанности зампотылу, свинари и собаки. Бычара крушил все на своем пути. Собаки, а их было три, под­жав хвосты, кинулись спасаться. Самый здоровый пес по кличке «Сержант» перемахнул через высокую ограду и самовольно покинул часть. Как потом выяснилось - навсегда. Две другие, по кличке «Вермут» и «Стерва», заскочили к свиньям в загон и стали там визжать от стра­жа, как поросята. Наверно думали, что, визжа, они сойдут за свиней. И это им удалось. Бык не обращал на них внимания.
Прапорщики и солдаты, мечась от быка по территории подсобно­го хозяйства, выбрали самое безопасное место, они влетели на стог сена. А водитель машины командира батальона кинулся в УАЗик и рванул в 16-й военный городок.
Через 15 минут он уже был в кабинете комбата. Тот вызвал меня. Я зашел в кабинет и увидел непрерывно икающего комбатовского водителя. Воробьев был в панике: «Евгений Васильевич, как будем выручать погибающих боевых товарищей?». Ответ пришел мгновенно, бычару надо расстрелять, чтоб дру­гим неповадно было! Комбат благодарно посмотрел меня: «А патроны?». -Берите полный магазин. Я их спишу на учебные стрельбы.
Воробьев был охотником. Уложить из автомата быка было несложно.

ПРО ПЕЧАТЬ

Несекретных печатей у меня в сейфе было две. Одна гербовая, а другая для воинских перевозочных документов (ВПД). Сейчас и на ВПД ставиться гербовая, а раньше для этого была отдельная печать. Существует анекдот, что один раз в зоопарке крокодил съел какого-то военного. К нему подошел тигр и стал его журить: «Ты ко­го сожрал, дурак?». Тот стал оправдываться, говорить что-то насчет аппетита.
Да нет,- говорит тигр, - жри на здоровье,- только думай кого?.
-А что?
-Что, что, вот если бы ты слопал замполита, то его никто бы не хватился, а ты заглотил начальника штаба - кто теперь печать будет ставить?
У меня уже было отработано движение. Сейф стоял у меня сбоку. Я одним движением, не глядя, попадал ключом в замок, доста­вал печать и ставил этот "бублик власти" в необходимое место.
Так было и на этот раз. Однако, вместо печати, на документе остался какой-то круг. Пришлось потереть печатью о штемпельную по­душку. Удар. И снова круг вместо печати. Я повернул печать к се­бе и увидел на деревяшке вместо печати пустое место. Первая моя мысль: «Сперли печать!» Странно. Кабинет на ночь был закрыт и опе­чатан Поставлен на сигнализацию. Сейф тоже закрыт и опечатан. Открывал его сам. И печать на сейфе целая была. Осмотрел сейф – пусто. Сижу и ничего не могу понять. Вызвал дежурного по части. Тот ничего по делу объяснить не может. Я раз пять ос­матривал сейф. Ну не испарилась же печать? Точнее резинка, на ко­торой она была вырезана.
В конце концов я ее нашел. Вечером я в подушку налил много штапельной мастики. За ночь эта мастика разъела клей, что дер­жал печать на деревянной колотушке, она отклеилась и свернулась в трубочку. А свернувшись, укатилась в угол сейфа. Уффф!
Другой раз, в день принятия военной присяги, мне принесли военные билеты. Надо было расписаться в них на странице, где сделана запись о приведении к военной присяге, и поставить печать. Для ускорения дела я решил так, сам расписываюсь, а замполит роты, чьи военные билеты он принес, ставит печать. Военных билетов было много, около 150 штук. Но дело спорилось. И тут меня что-то начало беспокоить. Я прекратил ставить свою подпись и глянул на оформленный военный билет. И обомлел…
…Замполит лихо ставил вместо гербовой печати печать с надписью по кругу: "Только для воинских перевозочных документов". Он перепутал печати! Их на подушке лежало две, он взял ту, что покрупнее. Русская жадность!
Как я потом добывал в военкомате три десятка бланков военных билетов - это отдельная история.
И наконец о личном. У жены в общественном транспорте утащили печать. На этой печати надпись: «Врач Лукина Галина Владимиров­на». Этой печатью заверяются больничные листки и рецепты.
Случайно об этом узнал командир полка связи 261-й запасной ди­визии полковник Саша Каргополов (в 2005 году я видел его в Омске, абсолютно спившийся человек). «Не беда, поможем, - сказал он, - есть у нас один полковник. Печати вырезает. Он сейчас, как раз стоит оперативным дежурным».
-Что для этого нужно?
-Неси ему кусок каблучной резины и бутылку.
-Понял.
Утром я забрал у оперативного дежурного печать. Качество ее было очень высокое.

ДЕНЬ ПРИНЯТИЯ ПРИСЯГИ

Это праздник для всей части. Утром в парадной форме все выс­траиваются на плацу. Я встречаю и докладываю командиру батальона о построении части для принятии молодым пополнением военной при­сяги. Комбат произносит короткую речь. Потом молодежь приводится к военной присяге. Тут надо сказать, что факт принятия присяги очень волнительный для молодого солдата. Присягу принимали два раза в год, летом и зимой, в июне и декабре. И не было такого случая, чтобы несколько человек не падали в обморок от волнения. Даже в тридцати градусный холод падали. Поэтому всегда сзади строя прохаживались многоопытные старшины рот. И по затылкам определяли, у кого из ребят сейчас начнутся закатываться глаза. У каждого старшины в руке была ампула нашатыря с отко­лотым носиком и вата. Как только старшина определял - пора, он оп­рокидывал ампулу на вату и вату подносил к носу солдата. Действовало! Но если старшина все-таки не успевал, то пара специально назначенных дюжих сержантов подхватывали обмякшее тело и выносили в тылы. Там уже приводили человека в чувство. Принимали присягу и в помещениях. Это когда зашкаливало за минус 35 градусов. А так - только на плацу. Если ветер, то шапки подвязывали под подбородком. Речь у меня была написана в двух ва­риантах, для лета - подлиннее, для зимы - покороче.
Затем доклад командиров рот комбату о приведении молодого пополнения к военной присяге, поздравление личного состава с этим событием и прохождение торжественным маршем.
Ну, а родителей, после марша, приглашали в казарму и проводили с ними родительское собрание. Разъясняли и разжевывали все мело­чи о службе сыновей и обязанности родителей по отношении к служ­бе своих детей. Вопросов было, как правило, очень много. Все получали исчерпывающие ответы. После собрания вели их в столовую, парк, показывали технику и вооружение. Экипажи учебно-боевой роты демонстрировали развертывание аппаратных, радиостанций и командно-штабных машин. Потом, в столовой, кормили гостей и их сыновей обедом и отпускали в увольнение.
Запомнился случай, когда через день после принятия присяги курсант Витершпагн случайно отрубил себе на левой руке палец. Ру­бил ветку топором и не рассчитал место удара. Курсанта отвели в медсанбат. Палец медики выкинули. Это же военные медики! Для них прыщ - вершина медицинского искусства...     В 1981 году в дивизии трагически, буквально за три дня, умер курсант. Стоя на посту у Знамени выдавил у себя прыщ. Получил заражение крови.
Мой выпускник, которого я хотел отправить в войска, остал­ся в зенитном дивизионе сержантом. Оставил его замначпо. Уж очень просил за него. Выпускник был очень умным. Писал диссертацию и, заодно, выполнял домашние задания для замначпо, который учился в Высшей партийной школе. В дивизионе сержант простудился. Получил пневмонию и умер в госпитале. Уехал бы служить в войска, глядишь, остался бы жить. Судьба...
Я оправил искать палец самого хладнокровного курсанта. Тур­ка по национальности. Палец был найден. Построили батальон. Палец переходил из рук в руки от правого фланга до левого. Несколько человек упало в об­морок. И никакого нашатыря! Не тот случай! Тут чем больше упадет, тем лучше! Таким образом, занятие по технике безопасности прошло очень наглядно, убедительно, и, главное, поучительно.
Из учебной роты Витершпагн отчислили. Перевели в постоянный состав. Назначили хлеборезом, где он и прослужил до увольнения в запас.

КАРАУЛ

За год я сделал свое караульное помещение лучшим в дивизии. Из колчаковского застенка получился уютный домик. Крюк для дыбов в потолке был выдернут. Дабы не вызывал тяжелых мыслей. Здание было отремонтировано и покрашено. Документация начальника караула была сделана на специально изготовленном на заводе планшете. Был оборудован караульный городок. На нем, кроме макетов постов, были изготовлены манекены "нарушителей", внезапно поднимающиеся мишени - в виде «бомжей» и прочие навороты. В приказах командира дивизии из самого худшего караульного городка он стал самым лучшим…
Ничто не предвещало неприятностей. Около 10 часов утра у меня в кабинете прозвучал звонок прямого телефона. Звонил на­чальник отдела службы войск округа:
-Евгений Васильевич, что же ты меня так подвел!
-Не понял?
-Я сейчас от начальника штаба округа. Он меня отодрал, как помойного кота, за твою статью в окружной газете.
-Какую статью, я ничего не писал!
-Писал-не писал, но начштаба приказал провести рассле­дование и доложить ему результаты. Так что, встречай завтра гонца.
Я вызвал почтальона. Оказалось, что эту газету мы получим только завтра. На другой день я встретил полковника - ревизора и получил газету. Читаю и глазам своим не верю. За моей подписью написана такая «галиматья», что дух захватывало. Что ни строчка, то нарушение Устава гарнизонной и караульной служб.
И тут я вспомнил, как некоторое время назад звонил мне редактор дивизионной газеты и сказал, что у него сидит приехавший по мою душу корреспондент окружной газеты. Он ждет от меня мате­риала по караульной службе. Я стал отказываться от этой чести, говорил, что у меня нет времени на писанину. Тогда редактор, по старой дружбе, ведь мы, я напомню, служили вместе в ЦГВ, предло­жил такой вариант: статью пишет сам корреспондент, но за моей подписью. Я согласился. И забыл об этом факте.
И вот теперь эта статья... Начинаю соображать. Если статья написана, то она должна быть завизирована мною в любом случае. Звоню в редакцию. Майор Белый через час, по моей просьбе, находит черновик статьи. Подписи моей там, конечно, нет. Полковник из ок­руга изъял черновик. Читает - все нормально. Кто же ее так отре­дактировал, что она стала на себя не похожа? Он начал звонить в редакцию окружной газеты и выяснил, что правкой и редактирова­нием "моей" статьи занимался лично редактор газеты по разделу служ­бы войск и боевой подготовки. А «окружники», я имею ввиду офицеров штаба округа, давно имели на него зуб.
Я написал объяснение. Полковник написал материал расследова­ния. Оба остались довольны.
Через некоторое время начальник штаба округа генерал-лейте­нант Михаил Петрович Колесников посетил батальон и вспомнил об этом случае, как о курьезе. Похлопал меня по плечу и советовал с корреспондентами держать уши торчком. А через несколько лет начальник Генерального штаба генерал армии Колесников подписал за Министра Обороны приказ о переводе меня к последнему месту службы.
Ну, а в другой раз мне пришлось убедиться, что в ка­раульной службе мелочей не бывает. Солдат из медико-санитарного батальона пришел на пост. Это было днем. Он открыл свою каптерку и запустил туда часового из рембата. Пока часовой копался в куче сапог, чтобы выбрать себе по размеру, этот медик его закрыл на ключ. Затем на пост приехала машина. Из нее вышли люди и вскрыли вещевой склад АХЧ (административ­но-хозяйственной части) дивизии. В машину полетели новые полушуб­ки, меховые сапоги, видеомагнитофоны и прочий дефицит. Машина уе­хала. Медик опечатал вещевой склад пятикопеечной монетой, потом выпустил ничего не подозревающего часового на волю, а сам ушел в казарму. Там он переоделся в гражданку. Он был уже уволен. Его самолет улетал на другое утро. Однако утром начальник вещевого склада обнаружив кражу, поднял шум. Медика нашли уже в самолете. Чуть-чуть не улетел. Уголовное дело шло долго.
Следователь все мои документы по караульной службе изучал чуть ли не под лупой. Табель постам, схема движения часового и прочие материалы и документы по этому посту были подвергнуты уставо-правовой экспертизе. Претензий не было.

КОМИССИИ

Согласно Положению по организации учебного процесса в учебных частях и подразделениях Сухопутных войск экзамены у курсан­тов положено было проводить под руководствам заместителя командующего войсками округа. В это же время проводились итоговые про­верки постоянного состава. Заместителей командующего сменилось за столько лет несколько. Да и заместителей у командующего было несколько.
Запомнился генерал-лейтенант Волконский. Конечно, он имел прозвище «князь Волконский». Добродушный мужик. Когда сердился, то нашу 56-ю учебную ленинградско-пушкинскую мотострелковую дивизию называл «александро-пушкинской».
Другой раз ждем одного зама командующего, а приехал и вышел на плацу из машины другой - генерал-лейтенант Дымбовский. Смуглый, крепкий, коренастый, с широкими бровями, он был замкомандующего в ЦГВ. Только тогда генерал-майором. На строевом смотре он узнал меня и вспомнил один факт. . .
На Либавском полигоне шли учения. На одной из высот был оборудован наблюдательный пункт полка. Он размещался в траншее на склоне высоты, обращенной к "противнику". На самой высшей точке находилась смотровая площадка. На ней стояли старшие посредники во главе с генералом Дымбовским. Просто - посредники находились в траншее вместе с участниками учений.
На смотровой площадке стояли телефоны. Около них дежурил мой командир взвода лейтенант Ярыгин, шустрый, маленький, весь в вес­нушках, с зелеными глазами, грубым голосом и, главное, рыжий. А все рыжие, да с зелеными глазами, ой, наглые и вредные!
Я стоял на другом конце площадки и думал куда бы убежать, чтобы спрятаться от сильнейшего ветра. Он был такой сильный, что телефоны сползали со стола. А Дымбовскому было нипочем. Он уже принял внутрь граммов триста коньяку и пребывал в мрачном состоянии духа. Ему не нравилось, как его просто посредники работают в траншее. Особенно вон тот полковник. Замкомандующего пытается сделать ему замечание - он склоняется через перила смотровой площадки и зовет посредника: «То­варищ полковник!». Товарищ полковник не слышит. Слова Дымбовского относит в сторону сильный ветер. Замкомандующего серчает. И шибко. Его по­пытки не приносят результата. Наконец, он жестом подзывает к себе моего командира взвода и, вконец разозлившись, показывает рукой на посредника!
-Позови-ка мне этого козла!
-Есть.
Замкомандующего рассчитывает на то, что лейтенант сейчас му­хой улетит с площадки и спустится в траншею. Но он глубоко заб­луждался. Ярыгин, весь синий и замерзший от холодного и пронзи­тельного ветра, уже не мог двигаться. Поэтому он перегнулся через перила и заорал вниз:
-Товарищ полковник!
Куда там! Ветер сносил звук в сторону.
-Товарищ полковник!
Безрезультатно. Тогда в конец озверевший Ярыгин буквально зарычал в траншею:
-Ну, ты, козел!
Наше же, услышал! Полковник живо обернулся.
-Генерал зовет, - закончил выполнение приказа взводный.
Он вернулся в вертикальное положение и посмотрел на Дымбовского.
Дымбовский посмотрел на Ярыгина, глубоко набрал в себя возду­ха, однако, не найдя подходящих слов, развел руками и смог только выдавить из себя!
-Ну ты, лейтенант, хам!
Затем он повернулся ко мне: «Твой?». Я тоже развел руками и сокру­шенно подтвердил: «Мой!». Стоящие на площадки офицеры беззвучно рассмеялись, потому как порывом ветра звук смеха унесло на сле­дующую высоту.
Был еще один замкомандующего - генерал-майор Катанаев. Красавец - мужчина. Рослый, стройный, с аккуратными усами. Он но­сил брюки с простроченными впереди складками. То ли денег на утюг не хватало, то ли времени... Видел я такое дело за всю мою службу только один раз - у него. На очередном съезде Сибирского казачье­го войска его избрали почетным атаманом. Мы все удивлялись - по­чему? - ведь он был осетином.
И, наконец, еще один замкомандующего, генерал-лейтенант Кры­лов. Будучи командиром 13-го гвардейского армейского корпуса он семь лет назад вручал мне, как командиру лучшей роты связи в корпусе, ценный подарок и узнал меня.
Крылов имел привычку изощренно-культурно издеваться над ко­мандованием дивизии при заслушивании на учениях. Особенно над по­литработниками.
-Доложите, товарищ полковник, какими силами и сред­ствами Вы будете организовывать сбор и захоронение павших в бою?
И товарищ полковник начинал нести какой-то бред о похорон­ных командах, оркестрах полков, медико-санитарном батальоне и так далее. Ни разу я не слышал правильного ответа. Конечно, они ведь постав­лены партией вдохновлять на смерть живых. Зачастую сами оста­ваясь в окопе. А сбор на поле боя и похороны мертвых пускай командир организует.
Частенько прибывали к нам и начальники войск связи округа. Генерала Барашкова я не застал. Он уехал служить в военную академию свя­зи заместителем начальника академии. Потом стал и начальником академии. Он был генерал с юмором.
Мне рассказывал один подполковник приключившуюся с ним историю. Этот подполковник одно время был комбатом радиорелейного батальона сокращенного состава в Татарске, это в Новосибирской области. Этот захолустный горо­док находится на трассе между Омском и Новосибирском. И надо же такому слу­читься, что именно в Татарске поезд, на котором ехал Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Председатель Совета Обороны, Маршал Советского Союза дорогой Леонид Ильич Брежнев решил сделать короткую остановку для пополнения воды.
Барашков, в то время еще полковник, звонит комбату:
-Товарищ подполковник, развернуть радиорелейную трассу на штаб округа. Готовность связи к 9 часам 30 минутам. Я выезжаю к Вам.
Приказ был выполнен. Трасса была построена. Но связи не было. Баршаков сам сидел в радиорелейной станции Р-404 и бился со связью. Вот уж и состав подошел к перрону. Барашков с погибшим видом вышел на перрон. Из вагона вышел рослый красавец, оглядел пе­ррон спросил: «Кто тут за связь отвечает?».
-Я, - прошептал Барашков.
-Зайдите в вагон!
Через полчаса начальник войск связи округа полковник Барашков спустился по трапу из вагона и пошел к станции. Забрался в отсек. Комбат нетерпеливо спрашивает НВС: «Ну, что?».
Барашков принимает строевую стойку:
-Товарищ майор! Докладывает подполковник Барашков. У комбата отвисает челюсть и он с трудом выдавливает из себя: «Как? Уже?».
Насладившись произведенным впечатлением начальник войск связи рассмеялся и дал команду сворачиваться, надо Генсеку наша армейская связь, как козе баян! У него целый вагон с узлом связи! Понял!
Вместо Барашкова прибыл полковник Ищуков. Этот был чванлив. За ним постоянно ходил капитан на полковничьей должности Сергей Ионов с сигаретами. Этот Ионов был начальником отдела безопасности связи. А когда в управление связи округа приехал служить подполковник Курочкин, то Ищуков, в его лице, приобрел еще одного адьютанта. Да-да, того самого Курочкина, который был у меня в Калинине ко­мандиром роты, а потом начальником штаба. Курочкин после акаде­мии служил на защищенном узле связи Генштаба и уже оттуда попал в СибВО. В округе он служил года три и заменился в Южную группу войск в политуправление группы на должность старшего офицера по телевидению. Умер в Самаре в 2006 году в результате травм, полученных в дорожно-транспортном происшествии.
Этот Ищуков за год работы снял с должности пять командиров батальонов связи. В том числе Кову и моего комбата по ЦГВ Собченко. Тот, до снятия, служил командиром батальона связи абаканской дивизии. Был комбатом, а стал зампотехом. Ка
к Кова. Только Кова стал зампотехом батальон связи дивизии в поселке Степном, а Собченко в своем батальоне.
Ищуков относился ко мне ровно. Потом стал придираться. Это после того, как я имел мысль перейти служить в Гражданскую оборо­ну. Телеграмму такую от Начальника ГО РСФСР Ищуков получил, но меня «зарезал». Он позвонил мне и так и сказал: «Я тебя зарезал».
Но укусить меня за что-нибудь было трудно. Через пару лет Ищуков уехал служить НВС Прибалтийского военного округа, где стал генерал-майором. Затем он был назначен начальником войск связи и автоматизированных средств управления Главного штаба ПВО страны. Получил генерал-лейтенанта. Оттуда уволился в запас. Через нес­колько лет он появился в ЗГВ, в Либерозе, где подвязался в школе менеджеров заместителем директора школы. Эта школа готовила на­ших офицеров к новой жизни на гражданке. А во Франкфурте-на-Одере, в такой же школе, только директором, работал бывший начальник Томского училища связи отставной генерал Звенигородский.
Ищукова сменил полковник Соколов. Валентин Иванович был ле­гендарным человеком. В том смысле, что о нем ходили легенды. Это был тот самый Соколов, который в Горьком командовал корпусным батальо­ном связи. Капитаном. Все воинские звания до полковника он получал досрочно. Видимо это сказалось на его здоровье. Он был совер­шенно непредсказуемый человек. Небольшого роста, сильно волнистые светлые волосы, голубые глаза, совершенно свирепая улыбка и тихий голос.
Вот только один пример. Сборы в Новосибирске при штабе округа. Начальник войск связи округа проводит занятие по организации ра­диосвязи в оперативной маневренной группе. Мой начальник связи майор Колбасов дремлет рядом со мной. Мы сидим за предпоследнем столом. Мой начальник полночи не спал. Он встретил на этих сбо­рах своих однокашников по академии и они хорошо "посидели". В это время, совершенно без какой-либо мотивации, мой генерал начинает рассказывать как он презирает в штабе округа офицеров - не свя­зистов: «Я просто плюю на них! Вот так, вот так..!»
И он действительно начинает плевать на пол. Идет по проходу и плюет. Народ, сидящий у прохода, шарахнулся по сторонам. Слюна долетала и до них. Колбасов, сквозь сон, услышав какой-то шум в аудитории, пытается открыть глаза бровями. Брови поползли на сере­дину лба, но веки остались на месте. Смирившись с этим брови вер­нулись на место. Закончив со слюноотделением Соколов без ка­кой-либо оперативной паузы начинает показывать, как надо прокла­дывать на местности кабельную линию связи. С этой целью он со всего маха падает на колени. Звук был настолько громким, что Кол­басов проснулся. Его открытые глаза наполнились ужасом. На него, а он сидит ближе к проходу, на коленях полз начальник войск свя­зи. Острые генеральские коленки громко стучали по половицам. По­раженный Колбасов стал непроизвольно подниматься. Убежать, что ли хотел? Я успел его схватить за портупею и осадить.
Еще Соколов совершенно звероподобно скрипел зубами. Как сказал мне мой однокашник, проходящий службу в Генштабе – Юрка Лебедев, у него, наверное, глисты. Он мог на моем заслушивании заснуть. А потом проснуться и задавать вопросы, совершенно не относящиеся к теме. Со временем мы приноровились к его неординарным поступкам. Даже нашли контакт. Соколов, проникнувшись к нам доверием, даже дал поносить моему последнему в СибВО начальнику связи подполков­нику Пуганову свои генеральские, с лампасами, брюки. Правда только в бане…
С Соколовым можно было решать любые вопросы. Связистов он в обиду не давал. Карал и миловал сам. Соколов года четыре прослужил в округе. Затем он уехал на должность начальника войск связи ВДВ. А уж оттуда был назначен на должность начальника войск связи Став­ки Западного направления в Легнице. Это в Польше. Один из объек­тов Ставки - защищенный командный пункт, находился в Германии. Я чуть не попал служить на этот объект. Мог бы еще раз встретится с ним. Там он получил генерал-лейтенанта. Потом Ставку вывели в Смоленск. Туда же, из ЗГВ, был выведен мой батальон. Но без меня. А то бы еще раз встретились.
Соколова сменил полковник Попов. С ним я прослужил мало. Он был сыном бывшего начальника военной академии связи. Спокойный офицер. Имел очень молодую, на восемнадцать лет моложе его, жену и огромную тщательно скрываемую лысину.
В состав комиссий для приема экзаменов у курсантов и проверки постоянного состава входили еще офицеры управления связи и офицеры из войск. Именно на таких экзаменах я встретил майора Ле­бедева. Того Лебедева, который гордо сказал в Брунтале начальнику особого отдела, чтобы он его не пугал Родиной.

НАЧАЛЬНИКИ СВЯЗИ И ТОВАРИЩИ – КОМБАТЫ

Начальником связи на момент моего прибытия в батальон был майор Колбасов. Он был слабым начальником связи. Плохо требовал с комбата, начальников связи полков. Он всего боялся. Командование дивизии это учитывало и постаралось от него избавиться. Его от­правили в Афганистан. Но не в 40-ю армию, а советником в афган­скую армию.
Вместо него из академии прибыл выпускник - майор Быков. Это был упрямый чуваш. Фамилия соответствовала его характеру. Он в течение года навел порядок в войсках связи дивизии, получил подполковника, еще послужил немного и. . . убыл в 40-ю армию. Вместо него из ДРА прибыл снова, но уже подполковник Колбасов. Дивизионные начальни­ки взвыли. Что делать? Выход нашелся, его отправили на военную кафедру преподавателем. Быков в ДРА получил тяжелое ранение и продолжил службу в Чувашии на военной кафедре института.
Из академии приехал майор, а затем подполковник Пуганов. Тоже чуваш. Он очень быстро вошел в курс дела. Я с ним легко нашел общий язык. Он поддерживал меня во всех моих начинаниях и идеях, которых у меня было хоть отбавляй.
В дивизии, которая стояла в поселке Степной, сменилось нес­колько комбатов. Все после академии связи. Майор Рыбин был моим однокашником по училищу. Год я с ним перезванивался по телефону и помогал чем мог. Он уехал преподавателем в родное училище.
Его сменил майор Иванов. Тоже мой однокашник. И этот уехал в училище. Затем из 135-й отдельной бригады связи прибыл подполковник Акентьев. Весельчак и балагур. Мы с ним часто встречались на учениях.
Из "дальних" комбатов запомнился командир батальона связи 62-й танковой дивизии майор Хиль. Однофамилец знаменитого в свое время ленинградского певца. Дивизия стояла под Томском в Итатке. Там были когда-то размещены ракетные войска стратегического назначе­ния, а когда Пеньковский продал на запад в том числе и эту точку, то туда посадили танкистов. В тайгу!
У Хиля одно время были большие неприятности. Один недисцип­линированный солдат частенько подтрунивал над помощником на­чальника штаба по спецаппаратуре. И один раз, что называется, достал. Так получилось, что ПНШ заступил дежурным по части, а солдат дневальным. Стоя у тумбочки он опять что-то сказал в ад­рес офицера. ПНШ выхватил пистолет и семь раз выстрелил в солда­та. Восьмым патроном тут же застрелился сам. Когда зазвучали выс­трелы, рота бросилась вся на пол. Думали, что ПНШ начнет палить и в казарму.
Вот как бывает.

КОЧЕГАРКИ

Кочегарок у нас было три. Одна в парке. Она давала тепло в боксы и редакцию нашей дивизионной газеты. Другая находилась в столовой. Она грела столовую и давала пар на котлы в варочный цех. Поэтому она работала круглый год. Третья кочегарка была в подвале казармы. Она давала тепло на казарму, учебные корпуса, медсанбат, штаб батальона и караульное помещение. Штаб дивизии обогревала своя кочегарка. До 1986 года топили углем. Потом подключились к городу, а котельные разобрали. Уголь был плохой. Одна пыль. Горел плохо. На эту работу, конечно, никто не шел. Платили мало. Поэтому приходилось набирать на начало отопительного сезона одних алкашей.
Самым крупным специалистом по системе отопления, кочегаркам и батареям, регистрам был не зампотылу, а замполит и полный тезка Евгений Васильевич майор Краев­ский. Тыловики к нам попадали все какие-то дефектные. Поэтому, учи­тывая суровые сибирские морозы, Краевский контролировал работу системы отопления сам. А контролировать надо было постоянно. Особенно в течение не­дели после получки. Пока кочегары не пропьют все деньги. Я сам из окна своей квартиры частенько наблюдал отсутствие дыма над тру­бой кочегарки в парке. Все ясно! Напился кочегар и спит. Звоню дежурному по части: «Бегом в парк, спасать систему от разморажива­ния!». Увольнять было бесполезно. Никого другого на это место было не найти.
Но был у нас один экспонат. Фамилия его была Мальков. Проз­вище Малек. Он был «БИЧом» в прямом смысле этого слова. Этот быв­ший интеллигентный человек закончил в свое время два института. Имел хорошую работу. Затем водка сделала свою работу. Он не имел дома. Летом он рыл пещеру на берегу Иртыша. Там он ловил рыбу, продавал ее и пил. С началом отопительного сезона приходил к нам. Он работал в кочегарке, что грела казарму и другие объекты. Он даже свою трудовую книжку не забирал. Она так и хранилась в строевой части. Человек он был трудолюбивый. Подводил нас редко. И всегда был на месте. В любое время. Даже когда не дежурил. Де­ло в том, что он жил прямо в кочегарке. Дома-то своего нет! Ну не выгонять же его в зиму на улицу! Мало того, он не брился вообще, не стригся, он еще и не умывался весь отопительный период! Вы можете представить себе Будулая, который шеcть месяцев не брился, не стригся и не умывался. Это в кочегарке, которая топи­лась углем! Он действительно был очень похож на Будулая! огромная куче­рявая борода, такая же голова. Он был чумазым до состояния негра. И еще имел сильно кривые ноги. Такие кривые, что при ходьбе приседал. Я когда его увидел первый раз, то даже испугался его сход­ству с известным персонажем. Видимо не я первый. Краевский, видя мое изумление и предворяя мой вопрос, сразу отрезал: «Это не он. Все так думают. Ты же думал, что это артист?».
-Ну да!
-Нет это не он. Просто похож. Но сходство поразительное.
Потом я уже привык к его виду. Ну а кто первый раз видел…
…Командир дивизии генерал-майор Лепешкин заехал в городок. Об этом мне доложил дежурный по КПП. Пускай едет,- подумал я. Ведь в городке был штаб дивизии. Поэтому я не встречал комдива. Когда надо, то он сам меня вызывал. Лично или через оперативного дежурного. Тут он позвонил сам: «Зайди ко мне!». «Есть».
И голос ка­кой-то взволнованный. Уж не случилось ли что? Прихожу в кабинет. Докладываю. Лепешкин тыкает пальцем в ок­но и говорит: «Кто это?»
- Где, товарищ генерал?
-Там, он снова тычет в окно.
-Не понял?
-Там, у кочегарки.
Я вздохнул с облегчением. Значит не ЧП. Видимо увидел в первый раз Малькова. Но я продолжаю игру:
-Что там, товарищ генерал, у кочегарки...
Лепешкин рассказывает мне, что он, проезжая на своей Волге мимо кочегарки, увидел что-то непонятное: там стоял какой-то то ли че­ловек, то ли медведь. Мало того, из рассказа комдива выяснилось, что этот чудо-юдо, стоя на совершенно кривых конечностях, отдал проезжающей машине воинскую честь. Видимо у Малька хорошее сос­тояние духа, - мелькнуло у меня, - наверно принял на грудь бутыл­ку яблочного.
Пришлось рассказать о тяжелой судьбе кочегара. Но это не разжалобило генерала. «А если бы командующий проехал, - сказал комдив, - что было бы? Убрать!». Пришлось Малькова перевезти кочегаром в парк. Там генералы на Волгах не ездят.
Жалко, все-таки, человека.

КУЛЬТУРНАЯ ПРОГРАММА

С годами, прожитыми в Сибири, у меня сложилось впечатление, что его население по уровню культуры выше, чем в европейской час­ти страны. Я долго думал и пришел к выводу, что другого и не мог­ло быть.
Почему? Вот мои аргументы. В свое время в Сибирь бежали кре­постные, беглые преступники и прочий люд. Это исторический факт все знают. Чтобы выжить в суровых условиях Сибири им надо было проявлять предприимчивость, волю, знания и другие качества. Кро­ме того, царская Россия высылала туда же декабристов, революцио­неров и других прогрессивно настроенных людей. А в период репрес­сий в Сибирь отправляли в лагеря и на поселения миллионы интеллигентов. А кто освобождался из лагерей оставались жить в Сибири. Назад в Европу их не пускали. Это тоже факт. В Великую Отечес­твенную войну тысячи больших и малых заводов было эвакуировано в Сибирь, сотни научных институтов и учреждений, миллионы бежен­цев нашли себе кров там же. После войны многие остались жить в Сибири. Ехать было уже некуда, дома сожжены, родные погибли. Да и заводы, вывезенные в Сибирь, назад не возвращали, а строили на их месте новые. Так, например, и получилось, что в Омск были эвакуи­рованы из Ленинграда заводы имени Козицкого, Попова. Они и оста­лись после войны в Омске. А в Питере построили новые. И стало в стране два завода им. Казицкого, два им. Попова. Кстати, зек, и он же авиаконструктор Туполев, тоже сидел и работал в шарашке в Омске. Недалеко от 16-го военного городка.
Таким образом, в Сибири образовалась критическая масса интеллигенции на душу населения, что повлияло на культурный климат этого самого населения.
В городе было много институтов, различных НИИ, огромное ко­личество библиотек, несколько театров. Был свой цирк, большой спортивно-концертный зал и масса других объектов. Город-то огромный! Я часто ходил с семьей в театр музыкальной комедии. Там ди­ректором служил Цукерман. Реже ходили в цирк. Там директором слу­жил тоже Цукерман, брат первого (умер в 1997 году). Регулярно мы посещали спортивно-концертный зал, где директором служил Ованесов. Добыть билеты куда-нибудь мне не представляло труда.
Комбаты и другие заместители, в основном, культурную программу ограничивали посещением цирка. Во-первых, он находился в ста метрах от части, а во-вторых, там для работников цирка был свой буфет. Поэтому чуть ли не ежедневно замы убывали в цирк. Точ­нее, в его служебный буфет. В нем всегда было на разлив пиво и коньячок. Офицеров пускали туда без каких-либо препятствий. Все знали друзей директора цирка. Так было и на этот раз... Время было позднее и пока по пути был еще открыт мага­зин замполит купил буханку хлеба. Зашли в служебный вход цирка. Проходя через огромное помещение, где стояли клетки со зверями, Кова и Краевский остановились поговорить с кем-то из работников цирка. Беседа была оживленной. Часто раздавались шутки и смех. Краевский на какое-то время потерял продовольственную бди­тельность… Из стоявшей напротив этой компании клетки высунулся хобот слона. Этот хобот вытянул из-под мышки Краевского сверток с бу­ханкой хлеба. «Ты что делаешь, гад,- завопил Краевский, - отдай хлеб!». Замполит заметался перед клеткой в намерении проникнуть через закрытую на щеколду дверь внутрь. Однако вид огромный бив­ней индийского слона его отрезвил.
Поникший замполит грустно наблюдал, как слон на полу раз­вернул хоботом сверток из газеты, в котором был завернут хлеб, и отправил буханку в рот. Слон, медленно жуя, маленькими глазками ехидно глядит на Краевского - не зевай, мол!
«Эх, а дома ни крошки хлеба нет, - обреченно махнув рукой выдавил из себя расстроенный замполит, - чего жене скажу… все равно не поверит».

НАРКОМАНЫ

Прибыл к нам служить в постоянный состав младший сержант Ни­китин. Физически слабый парень. Он был отчислен за неуспевае­мость из какого-то института. Поэтому был призван в армию. Про­шел курс обучения в Коченево. Там тоже стоял учебный батальон связи. Но он был окружного подчинения. По окончании коченевской учебки его перевели служить поближе к дому. Папа, видимо, вмешал­ся. Отец этого младшего сержанта занимал должность председателя тюменского облисполкома. Еще он был депутатом Верховного Совета СССР. Когда этот Никитин - сын послужил у нас немного, то выясни­лось, что он был совершенно недисциплинированным военнослужащим. Он не вылазил из гауптвахты. Но это еще можно было пережить. . .
…Осенью 1983 года мы находились на радиотренировке в запас­ном районе. Я забрался в радиостанцию Р-140 с целью проверки опе­ративно-технической документации. И тут на включенном, а поэтому очень горячем, передатчике обнаружил полиэтиленовый пакет с какой-то травой. Экипаж мне объяс­нил, что они сушат траву для заварки чая. Я пошумел, что пыль от травы может попасть внутрь блоков и, забрав пакет, кинул его в топку полевой кухни, что готовила для нас обед, и забыл об этом факте. Через пару месяцев ко мне пришел особист и попросил расска­зать историю про траву. Я с трудом вспомнил, что тогда было. Че­рез месячишко он опять пришел ко мне. На этот раз с информацией. Оказывается, в том пакете была конопля. Ее пытались курить. Эта же конопля росла в Омске прямо в городе и бойцы стали собирать ее на трамвайной остановке, когда ездили на трамвае в баню, своей в военном городке не было. Зачинщиком и организатором всей этой кампании был этот Никитин. Он вовлек в этот процесс уже нес­кольких человек. Его папа к этому времени стал Министром сельско­го хозяйства РСФСР и уехал в Москву. Никитина - сына пришлось срочно убирать из батальона. Потом я стал больше внимания уделять этой проблеме. Оказа­лось, что с каждым годом стало больше и больше прибывать молодежь, которая попробовала это зелье. Я видел банки, якобы со сгу­щенным молоком, а на самом деле внутри был запаян пакет с ка­ким-то наркотиком. Мы перехватывали письма, в которых друзья сол­дат-наркоманов сообщали адреса, куда они будут высылать наркоти­ки. Я изымал у часового на посту спичечный коробок с анашой. Прав­да часовой был не наш. Было еще много разного. Эта проблема стоит сейчас еще более остро. Упустили.

С ЛЕГКИМ ПАРОМ!

С 30 на 31 декабря 1983 года я был ответственным по батальо­ну. Сменился в 21.00. Передал дела Краевскому и пожелал хорошо, насколько это возможно, будучи ответственным, встретить Новый Год. Он мне пожелал того же. Сглазил. . .
. . . Добрался домой к десяти часам вечера. Жил с семьей на частной квартире в очень старом доме. На улице стоял сильный мо­роз. Дома было очень тепло, прямо дышать нечем. Местные власти следили за этим строго. Жена попросила меня чуть завернуть вентиль в батарее, что была под окном в единственной комнате. Я сопротивлялся. Говорил, что мы его никогда не трогали, он старый и может потечь. Но она настояла на своем.
В 23 часа 31 декабря 1983 года вентиль стал капать.
В 23.10 он стал сильно капать.
В 23.15 он стал течь тонкой струйкой. Эта тонкая струйка была совершенно крутым кипятком. Я обмотал вентиль тряпкой, чтобы струя не била в сторону. Теперь она стекала в подставленный та­зик. Пока наливался этот тазик жена выливала в ванную ведро ки­пятка. Потом она выливала тазик, а я держал ведро.
К 23.30 вся комната была заполнена паром. Очень радова­лась дочка: туман, туман, посмотрите, как красиво!
С легким. паром!
К 23.40 все, что я мог сказать жене по поводу ее инициати­вы с поворачиванием вентиля я уже сказал.
В 23.45, пока я держал под струей кипятка очередной тазик, жена побежала по соседям искать телефон, чтобы вызвать аварийную службу. Надежды на счастливое спасение в новогоднюю ночь у меня уже было. Ну, кто приедет? Новый год, все-таки! Я уже представлял, как 3 января, наконец-то приедет водоканал и аварийная бригада, ворвется в квартиру, где, к этому времени, будет отвалившиеся обои, обрушившаяся штукатурка и сваренный «вкрутую» капитан.
Однако в 23.55 подъехала к подъезду машина. В квартиру при­был совершенно трезвый мужик в спецовке. Он оценил обстановку, принял решение и куда-то убежал. Как потом выяснилось - в подвал. В 24.00 он перекрыл воду и течь прекратилась.
Затем он менял вентиль. Куда-то уезжал за деталью. Приезжал снова. Сделал вентиль. Потом мы с ним спускались в подвал, там пустили воду. Затем лезли на чердак, где с расширительного бака спускали воздух. Закончили работу в 03.00 1 января 1984 года.
Только присели отдохнуть, как по радио стали бить куранты. В Москве было 12 часов ночи. Новый Год! Разница по времени у нас была три часа.
Я предложил мастеру отметить шампанским Новый Год по московскому времени, но он отказался. Сказал, что у них на празднике с этим делом строго. Контролируют! С Новым Годом! И с легким паром!

ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТЫ

Как только заканчивались экзамены, как в штабах начинали подводить итоги, составлять разные отчеты и выращивать на бумаге отличников боевой и политической подготовки. Я уже имел в этом вопросе богатый опыт. Можете ли Вы сделать на бумаге отличную ро­ту не имея, то же на бумаге, ни одного отличника боевой и полити­ческой подготовке? Что, слабо? То-то!
Курсантов - выпускников мы отправляли по сорока частям Сибирско­го военного округа. Кроме того - в 60-ю дорожную бригаду. Она входила в состав войск министерства нефтяной и газовой промышлен­ности. Тогда модно было чуть ли не каждому гражданскому минис­терству иметь свои войска. Но, одну группу курсантов, в каждом выпуске, мы готовили осо­бенно тщательно. Оценок в ней не завышали. Более того, после эк­заменов дополнительно готовили их по специальности. Это был, так называемый, резерв Генерального штаба.
Этих ребят отправляли, как правило, в ДРА. Они об этом заранее не знали. Этот факт мы держали в секрете. Но было требование, отбирать туда ребят из благополучных семей, физически развитых. Особенно обращалось внимание на вес. С дефицитом веса в эту груп­пу не зачисляли. Хотя, в процессе учебы, все курсанты положенный вес набирали. О кандидатах в эту группу не знали даже командиры рот. Списки хранились у меня в сейфе.
Потом прибывали представители, забирали эту группу и везли в Чирчик. Это был высокогорный учебный центр. Там их акклиматизиро­вали к высоте и отправляли в 40-ю общевойсковую армию, так называемый ОКСВА - "Ограниченный Контингент Советский войск в Афганистане."
Через некоторое время о некоторых из них я читал в СМИ, а об одном экипаже, что подорвал станцию, чтобы она не досталась душманам, я узнал из журнала «Военный вестник».
У нас в батальоне четверть всех командиров взводов имела боевой опыт. То есть, 25 процентов офицеров этой категории прошли Афганистан. Были и раненые. Тяжело. Этих комиссовывали. Кроме афганцев прак­тически каждый год я готовил документы и отправлял офицеров в Африку, Юго-Восточную Азию. В разные страны. И специалистами, и советниками. Кого с семьей, а кого и нет. Кого на два года, а кого на три. Кто там разговаривал с местными на английском языке, кто на португальском, кто на французском. Одного прапорщика - Дугаева отпра­вил в Лаос.
Некоторые офицеры встречались, случайно, в Африке. Например, командир взвода старший лейтенант Запрягаев со своим командиром роты капитаном Мотовиловым. Было и такое.

А было и такое… Утром поступила команда: весь личный состав учебных рот поса­дить на машины из автобата и отправить в Светлый. Там прибыть в спортивный зал учебного мотострелкового полка. Представлять кур­сантов лично командирам и начальникам штабов частей. И начмедам. Кому представлять? Непонятно. Однако, погрузили людей, пое­хали. Прибыли в Светлый. Пока курсанты высаживались из машин и строились я пошел в спортивный зал. Зашел и обомлел. Все стены зала и пол были закрыты новыми простынями. На полу стояли сотни столов. Они тоже все были застелены простынями. Око­ло каждого стола стояли врачи. Тоже все в белом. Полностью, вклю­чая лицо. Открытыми оставались только глаза. У меня аж мурашки забегали по спине! Конвейер работал быстро. Рота заходила в зал. Звучала коман­да: «Ложись!». Курсанты ложились на столы и врачи забирали у них кровь. Затем подавалась команда: «Встать!». Рота вставала. Человек пять-десять из каждой роты выносили на руках. От вида всего этого дей­ства, от потери крови или просто страха, они теряли сознание. Тут же в зал заводилась другая рота. Курсантов расставляли около столов. Рота, ложись! И так всех курсантов дивизии. Тысячу человек. За полдня. Кровь тут же, на самолете, отправили в Новосибирск, куда прошед­шей ночью поступила большая группа раненых с Афганистана. Начмеды частей строго следили за тем, чтобы в зал не попали курсанты, ранее перенесшие инфекционные заболевания. Про СПИД тогда не знали.
Я часто думаю, за что? За что мы потеряли пятьдесят семь человек убиты­ми на острове Даманском! Где сейчас этот остров? У китайцев. За что мы потеряли чытырнадцать тысяч человек убитыми в ДРА? Где сейчас этот ДРА? В нашем лагере? Нет. За что мы потеряли четыре тысячи убитыми в Чечне? Где сейчас эта Чечня? В России? Большой вопрос. А сколько покалечен­ных, больных? Сколько детей осталось сиротами, а жен вдовами. За что? Наша власть преступна. Была. И пока такой осталась.

ОПЯТЬ МЕТАНИЕ ГРАНАТ

Пришел график выделения объектов учебно-материальной базы на учебных полях. В графе "в/ч 01321", то есть нашей, стоит «метание гранат». Вызываю командиров рот и даю команду на подготовку к этому важному мероприятию. В назначенный день и время роты сосредотачиваются в нужном месте. Производится тщательный инструктаж. От этих молодых лю­дей можно ожидать чего угодно. Летом, при выполнении первого упражнения учебных стрельб из автомата, мне на огневом рубеже попал­ся один такой курсант. Мишени уже легли, а он все метится. Даю ему команду: «Прекратить огонь, разряжай!». А он как лежал, так и лежит. Повторяю команду. Никакой реакции. Бывает, оцепенел от впечатлений или страха. Тут надо действовать решительно. Главное, не дать ему выстрелить. Ведь в магазине, по моему расчету еще должны быть патроны. Даю ему команду встать. Он лежит. Значит, на­до забрать автомат. Склоняюсь над ним, беру за автомат. В это время курсант приподнимает ствол, тянет автомат на себя и нажи­мает на спусковой крючок. Звучит выстрел. Пуля чуть-чуть чиркает по моему пальцу на руке. Хорошо, что этот патрон был последний.
Так вот, когда все формальности были выполнены, я показываю, как надо выполнять упражнение. Получаю на пункте боепитания гра­нату и запал. Гранату засовываю в гранатную сумку. Запал держу в руке. Следую в окоп. Там запал ввертываю в гранату. Прижимаю ско­бу. Разгибаю усики и выдергиваю кольцо. Затем гранату кидаю в цель. Сам приседаю в окопе. Взрыв. Жду, пока пролетят над головой осколки. Встаю. Возвращаюсь на исходный рубеж. Сдаю на пункт боепитания кольцо. Это кольцо обязательно надо сдавать. Если кольцо не сдано, значит граната осталась у кого-то на руках. Тут уж все будут искать гранату, пока не найдут. Кольцо - это предмет строгой отчетности! Поэтому кольцо, после того как курсант кинет гранату, он должен сразу, в окопе, пока, нагнувшись, ждет пролета осколков, отдать руководителю на участке. Этот руководитель все время находится рядом с курсантом.
Два направления. На одном руководит командир роты, на дру­гом я. Курсанты один за одним метают гранаты. Пятый, десятый, со­тый. Граната, запал, кольцо, взрыв, снова кольцо. Снова граната, запал, кольцо, взрыв, кольцо. Внимание притупилось...
…Курсант взмахнул рукой, кинул, и я с курсантом присел в окопе. Я протянул руку за кольцом. Он протянул руку ко мне, чтобы отдать. . . гранату!
Я мгновенно увидел, что кольца нет. Значит, как только он отпустит рычаг, через четыре секунды она взорвется. Как в замед­ленной съемке я наблюдаю, что его побелевшие кончики пальцев кисти руки, что держит скобу, начинают краснеть. Значит, он отпускает скобу! Я мгновенно хватаю двумя руками его кисть. И при этом фик­сирую отсутствие характерного щелчка, который происходит, когда граната становиться на боевой взвод - значит, пока не взорвется! Мы медленно встаем из окопа. Я кричу на пункт боепитания, чтобы принесли одно сданное ранее кольцо. Старшина роты пулей, наиско­сок, по снежной целине несется ко мне и, пока я держу курсантскую кисть в своей руке, умудряется засунуть кольцо на место и разог­нуть усики. Уфф, все! После этого нашли брошенное кольцо.
Оказалось, что курсант был полной левшой. Он все сделал пра­вильно. Только в цель метнул кольцо, а гранату хотел отдать мне. Бывает. С тех пор я всегда уточнял у курсантов, кто будет метать гранаты левой рукой. На всякий случай.

ГУДИМОВ

Вместо моего толкового помощника по спецаппаратуре старшего лейтенанта Маслова, который был переведен помощником начальника связи дивизии, прислали нового. Лейтенант. Двухгодичник. Их еще называли в войсках «двухгадюшниками» и «пиджаками». Это те офицеры, которые пришли в армию на два года после окончания института.
Лейтенант Гудимов Михаил Аполлонович был блатной. В том смыс­ле, что его к нам направили по блату. Его тесть был начальником военной кафедры новосибирского института связи и имел выходы на управление кадров округа. А может и выше. Гудимов был худ, бледен, страшно неряшлив и рассеян. Как ви­дите, он совсем не соответствовал своему отчеству. А отсутствие каких-либо деловых качеств повергало меня в ужас. Он мог в сейфе, где хранились документы «Особой важности», положить свои вонючий носки. Или секретный блок засунуть под стол, чтобы не мешал, и потом искать его. Я не знал, как от него избавиться. Но он и сам несколько раз мог освободить свою должность.
Очередная тренировка по связи. Зима. Ближе к ночи офице­ры и прапорщики штаба и управления батальона начали разбредаться по машинам, чтобы скоротать ночь. Бодрствовать оставалась дежур­ная смена узла связи, караул, внутренняя служба и повара, что го­товили продукты на завтрак.
Михаил Апполонович "забил" самое теплое место - радиорелей­ную станцию Р-409. Она стояла в резерве, поэтому кроме света и отопителя в ней ничего больше не работало. Эти отопители - бензи­новые «0-30» или солярные «ОВ-60» назывались в войсках «верной смер­тью связистов». Много человек от них угорало в войсках. При рабо­те отопителя надо регулярно проветривать отсеки, чтобы не скапли­вались пары угарного газа или не полностью сгоревшего топлива. Кто этим пренебрегает, может поплатиться жизнью. Я один раз от бен­зинового отопителя угорел. В Калинине. Сидели и разговаривали в отсеке. Отопитель работал. Тут кто-то постучал в дверь и сообщил, что меня вызывает командир. Я открыл дверь, сделал шаг наружу, глотнул свежего воздуха и... ничего не помню. На несколько се­кунд потерял сознание. Меня подняли, растормошили. Пришел в себя...
Ночью дежурный по узлу связи обходил машины и вытащил «трош­ки» угоревшего Гудимова на воздух. Он спал на полу. Отопитель то­же стоит на полу. Бойцы спали на гамаках. Они ничего. Угарный газ тяжелый. Он шел по низу, вот Гудимов и надышался. Утром провели разбор. Поругали Гудимова. На следующую ночь Михаила Аполлоновича еле-еле привели в чувство. Он снова угорел. Построили личный состав. Провели разбор. Но Гудимов с маниакальной настойчивостью третью ночь лезет в ту же релейку. И снова угорает. На этот раз довольно тяжело. Его приводили в рабочее состояние минут тридцать. И по щекам били, и нашатырь давали нюхать, и водой брызгали. Врача на тот момент с нами не было. Отправили его на зимние квартиры. От греха подальше. Мне только сейчас, когда я пишу эти строки, пришла в голову мысль: а может он был токсикоманным мазохистом?

МАЙОР

20 февраля 1984 года мне присвоили очередное воинское звание «майор». Это означает, что я теперь перешел в категорию старших офицеров. Это значит, что на меня должны завести новую слу­жебную карточку, в которую переносятся все поощрения со старой, а взыскания, которые были, не переносятся. Тут я работы кадровикам не прибавил. Новую служебную карточку на меня не заводили. Я так и сдал при увольнении в военкомат вместе с личным делом свою веду­щуюся с лейтенантских времен карточку. За двадцать восемь с лиш­ним лет службы там записано около шестидесяти поощрений и одно взыскание. Только перечеркнутое. И стоит отметка: «Записано оши­бочно».
Пришел домой, поздравил жену. Сказал, что она теперь майорша. Пригласили комбата и замов. И еще своего сослуживца по Брунталю. Я его случайно увидел в отделении кадров дивизии. Смотрю, сидит бывший старшина брунтальского дивизионного узла связи прапорщик Белоцкий. Обрадовались, обнялись. Вообщем, я забрал его к себе. Посидели хорошо.

МЕДИКИ. ИЛИ Я ТОЖЕ НЮХАЛ

Замполит в медсанбате был большой хохмач. Он очень любил ра­зыгрывать друзей. Или подкидывать им разные "бяки". Один раз он полил пол в кабинете нашего замполита лизолом. Немного правда, но запах общественного туалета витал над кабинетом нашего замполита месяца два.
В тот день я был на совещании в Светлом. Вернулся в штаб. При входе в него сидит за стеклом наш дежурный по части. Спраши­ваю его, как обстановка? Докладывает, что все нормально. И тут я вижу, что на пульте дежурного по части стоит какой-то маленький сверточек. Что это, - спрашиваю дежурного? Тот не знает. Говорит, что когда принимал дежурство, то он уже стоял здесь. Пожурив офи­цера, я развернул сверточек. В нем был какой-то пузырек. Закрытый пробкой. Внутри прозрачная жидкость. Надписей на пузырьке ника­ких нет. Любопытство взяло верх. Открыл пробку и, как настоящий химик, стал, помахивая ладонью, подавать воздух к носу...
…Сначала я не мог понять, что со мной произошло. Могу вды­хать воздух, а выдохнуть не могу. Горло будто сдавило петлей. Чувствую, что сейчас от удушья потеряю сознание. Дежурный смот­рит на меня выпучив глаза. А я не могу слова сказать. Выручил во­дитель той машины, на какой я приехал со Светлого. Он зашел в штаб вслед за мной. Видел мой эксперимент. «Водила» стремглав убе­жал на выход. Там он из своей машины притащил флягу с водой и протянул мне. Я с трудом стал буквально пропихивать воду каплю за каплей в горло. Наконец, чуть отпустило. Но мутило здорово. Забрав флакон вместе со свертком я медленно побрел к себе в кабинет.
Отдышавшись, я стал снова разглядывать флакон. Затем взгляд обратил внимание на бумажку, в которой был завернут фла­кончик. Тут мне все стало ясно! На бумажке была записка. Коман­дир учебной роты химической защиты пишет нашему замполиту о том, что он, выполняя его просьбу, присылает флакончик хлорпикрина, чтобы он отомстил замполиту медиков за запах туалета в своем кабинете.
Я тут же вспомнил Брунталь и нашего ГСМщика, что нюхнул это­го хлорпикрину. Только у него со всех дырок текло, а у меня нет. Странно...
А 8 марта медики попали в служебную неприятность. Отмечали они тот праздник со всем медсанбатом долго. Женщин там было мно­го. Пили и ели долго. Часов до двух ночи. Затем стали расходиться и разъезжаться по домам. Командир медсанбата майор Коваленко пое­хал домой, но, по пути, решил повезти замполита домой в поселок Светлый. Вместе с ними ехали несколько женщин. Они жили рядом с Коваленко.
Подъезжают к КПП. Сигналят… На этом КПП частенько происходили разные истории. Особенно зимой. Наряд там стоял в полушубках. Эти полушубки всегда были дефицитом и в армии и на гражданке. КПП в Светлом было два. На основ­ном, что был внутри городка, приезжали родители к курсантам. Там же была и комната посетителей. А на этом, въездном КПП такого по­мещения не было. Схема была отработана. В обед, когда на КПП остается один человек - курсант, а два других уходят в столовую, приходит ста­рослужащий солдат:
-Слушай. . . меня тут попросили... как твоя фамилия?
-К примеру - Дурачков.
-Точно! Твои родители на центральное КПП приехали, а ты тут сидишь!
Курсант заметался по помещению:
-Что же делать? Я же в наряде! И один остался!
-Ладно, я тут пока за тебя постою, давай беги, только полушубок дай, а то холодно.
Курсант с благодарностью смотрит на солдата, одевает на не­го свой полушубок, помогает застегнуть непослушные пуговицы и бежит через весь городок на центральное КПП. Там он с горечью узнает, что никаких родителей на нем не бы­ло. Расстроенный, он возвращается на свое место службы. Тут его ждет второй удар. Нет, конечно, сердобольного солдата, нет, ко­нечно, нового полушубка.
Итак, командир медсанбата приказывает водителю еще раз посиг­налить. Никакой реакции. Спят, что ли? Чертыхаясь, из машины выбирается замполит медиков и идет к воротам КПП. Его ярко освещенное в фарах машины тело чуть пошаты­вается. Сияют пуговицы на шинели. Сияет и искриться снег. Замполит просовывает руку между створок ворот и открывает щеколду. Затем он толкает половинки ворот в стороны. Те откры­ваются и защелкиваются в специальных устройствах. Это чтобы створки не пошли назад и не ударили проезжающую машину.
Потом замполит медиков, дурачась, делает реверанс в сторону машины и, согнувшись в поклоне, ждет, пока машина проедет в откры­тые ворота. А она не едет.
...За открытыми воротами, ярко освещенный фарами комбатовской машины, поблескивая пуговицами, в окружении сияющего и искрящего­ся снега, подбоченись, стоял... командир дивизии.
Что было!!!...

ТЫЛОВИКИ

Как Руси после Петра I не везло на царей, так после Князя Меньшикова армии не везло на тыловиков. Тот хоть воровал, но и работал! А наши, зачастую ни первого, ни второго не могут.
К моему прибытию в батальон в нем начальника тыла не было уже долго. Обязанности зампотылу исполнял старший прапорщик Груш­ницкий. Он уже был в годах. Его основной заботой был свинарник. Ротами он не занимался. Это плохо сказывалось на обеспечение раз­личными материалами и на внутренней порядке. Удалил он себе зуб. Видимо, неудачно. Попала внутрь ка­кая-то инфекция. Он лежал в медсанбате, оттуда его перевели в гарнизонный госпиталь, затем в окружной госпиталь в Новосибирске, оттуда его перевели в Академгородок, в клинику медицинского светилы Мешалкина, где Грушницкий и умер. После похорон пришли ко мне поочередно три его жены. Оказы­вается, с одной он давно развелся, с другой был зарегистрирован, но давно не жил, с третей он жил давно, но не был зарегистриро­ван. Вообщем, сплошная каша. И все требовали у меня какие-то справки. Поэтому я, чтобы разобраться, стал требовать у них паспорта. И тут обнаружил удивительную вещь. Смотрю в паспорте фамилию - Грушицкая. «Позвольте, - говорю, - фамилия нашего прапорщика Грушницкий». Та меня начала разубеждать. В конце-концов я разобрался. Этот старший прапорщик служил давно, более 30 лет. И был действи­тельно Грушицким. Когда он писал рапорт о зачислении его не свер­хсрочную службу, то он неразборчиво написал свою фамилию. Писарь, который заполнял на него послужной список, записал его фамилию как Грушницкий. И всю оставшуюся жизнь он прожил под чужой, в сущнос­ти, фамилией. Я доложил комбату и предложил ему срочно личное де­ло закрыть и нарочным переслать в райвоенкомат. По судам, ведь, затаскают наследники. Что мы и сделали.
А по срокам службы, раз уже я упомянул их, у нас был рекор­дсмен. Прозвище имел – «Доллар». Звание - старший прапорщик. Дол­жность - начальник финансового довольствия батальона. Фамалия - Данильченко. Срок службы - тридцать восемь календарных лет. Все начфины гарнизона не гнушались его консультаций по финансовым вопросам. Но это я так, к слову.
После похорон нам прислали на должность зампотылу капитана Бутенко. Кстати, правильно должность эта называлась - замести­тель командира батальона по снабжению. Но все ее зовут по старому - зампотылу. Этот Бутенко был патологически ленивым человеком. Ходил он медленно. Фуражка, при этом, у него всегда была одета криво и по оси и по направлению. Говорил настолько медленно, что я забывал начало высказанной им фразы. Движение рук было заторможенным. Ему даже глазами было шевелить лень. Голова уже была направлена на другой объект, а глаза еще смотрели на старый. Потом медленно, с усилием, переводились в нужном направлении. Венцом его "тылового мастерства" был факт, когда мы выехали на учения по Омской области и забыли взять с собой полевую кухню. Тут я уж взбеленился. Комбат не хотел поднимать шума. Но я пошел к начальнику тыла дивизии, к тому времени уже подполковни­ку Исакову и убедил Владимира Ильича убрать Бутенко из батальона.
Следующим тыловиком был старший лейтенант, а затем капитан Дребноход. Он прибыл к нам из ГСВГ и свои обязанности исполнил неистово. Только начав вытягивать тыл батальона из грязи, он уе­хал учиться в академию тыла и транспорта. Жалко.
Его сменил майор Хилобок. Это было чудо. Старый, смуглый, жеваный какой-то, низкорослый, с пропитым голосом, низкий лоб, прямые каштановые грязные волосы: ну чисто Полкан Полканыч Шариков. Этот был патологический врун. Он врал по пово­ду и без повода, он врал по инициативе и просто так, к слову. Он был больным, в этом вопросе, человеком.
Едем в поселок Светлый на совещание. Светлым поселок назвали из-за большого количества растущих в этом месте берез. Выехали из горо­да. Движемся по прямой дороге. Справа тянется невысокий земляной вал. Через равные промежутки на этом валу оборудованы колодцы: бетонные кольца, закрытые металлической крышкой.
Я, как бы про себя, но вслух, задал вопрос: «Что там в колод­цах?». Хилобок тут же начинает говорить как он недавно открыл и посмотрел, что там внутри. Там проложены кабели. Много. Я выра­жаю сомнение. Он меня убеждает. Я разозлился не на шутку. Остановились. Подошли к одному из колодцев. Подняли крышку. В нос ударил едкий запах фекалий. Это была канализация, по которой нечистоты поступали в Иртыш. Нюхайте, товарищ майор, нюхайте! Что теперь скажете? Хило­бок, не моргнув глазом, начинает говорить, что когда он загляды­вал в колодец, то там был кабель. Ну что тут скажешь? Я опять по­шел к начальнику тыла, затем к кадровикам. Убрали.
Наконец, последний зампотылу. Капитан. Фамилию не помню. Этот прибыл с должности начальника службы ГСМ какой-то части. Он решал все вопросы по принципу: вопрос с баней решен! Бани... не будет! Я как-то его спросил, как он оказался на этой должности? Он мне поведал следующее. Служил он в маленьком сибирском городишке. Должность имел капитанскую. Сам капитан. Перспектив никаких. Стал потихоньку попивать. Не так чтоб, очень, но по-слегка, по чуть-чуть, чтоб солнце побыстрей всходило. Так, кажется, у Жванецкого. А время было суровое. С употреблением стали шибко в стране бороться. Приехал как-то к ним в часть командующий войсками СибВО. Прика­зал собрать таких тихих алкашей, как наш капитан. Тех, которые по-слегка, по чуть-чуть. Зашел капитан в кабинет, где сидел командующий. Доло­жил.
-Садитесь! Ну, почему пьете?
И тут он решил: пан или пропал… Вытащил изо рта вставную челюсть и положил ее на стол перед командующим. Тот обомлел.
-Прошамкал: «Хочу майорскую должность».
-Найдем! Идите.
А я и не знал, до этого, что у него вставная челюсть. Пользы он особой мне не приносил, но и вреда тоже. Да и подсобное хо­зяйство я к этому времени передал автобату. Оно у меня было ог­ромное. Семьдесят коров, двести свиней, пять тракторов, три комбайна, плуги, сеялки, поля свои для кормов. В Казахстан машины отправлял за се­менами и комбикормом. Двадцать тонн мяса сдавал ежегодно. Кроликов за­вел. Они так расплодились, что сосчитать их было невозможно. Чув­ствую, что это дело начинает затягивать. И с помощью зампотылу дивизии удалось подсобное хозяйство передать братьям по оружию - автомобилистам, на что братья на меня сильно осерчали.

МЕТОДИКУ НАДО МЕНЯТЬ

Хорошо вникнув в учебный процесс я понял, что надо как-то совместить подготовку постоянного состава с подготовкой курсан­тов. Иначе получается перекос: готовим курсантов на технике учебно-боевой роты, а постоянный состав, в это время, теряет навыки в полевой выучке и специальной подготовке. Техники было мало, курсантов много. Загруженность техники связи была сто процентов. В свою очередь это не вписывалось в годовые нормы эксплуатации. Не помогал даже перевод всей боевой техники в учебно-боевую группу. Тогда я решил совместить ряд вопросов боевой готовности, боевой подготовки и полевой выучки. Набросал схему. Составил план. Он, примерно, был таков: Сначала подъем всего батальона по тревоге. Действия внутри город­ка всего личного состава. Затем подразделения постоянного соста­ва убывают в запасной район. Там отрабатываются действия по уста­новлению связей согласно схемы-приказу на особый период. Потом подразделения разбиваются на два узла связи и тренируются в перемещениях, развертываниях и свертываниях. Как одиночно, так и в составе узлов связи. Следующий этап заключался в подключении к занятию подразделений связи полков, которые работали из пунктов постоянной дислокации. С ними проводилась радиотренировка по ско­лачиванию радиосетей и радионаправлений. И последний этап - все средства связи, участвующие в полевом выходе, прибывают в одну точку. Там разворачивается по полной схеме радиополигон. Сред­ства связи полков тоже прибывают на это место. Они тоже включают­ся в эту схему. Когда все готово, то первыми отрабатывают учебные задачи и нормативы постоянный состав. Одновременно с развертыва­нием радиополигона старшины учебных подразделений готовят лагерь. Туда выводятся все курсанты и сходу включаются в отработку задач и нормативов. Кто не работает на средствах связи, тот занимается изучением техники связи и отработкой других предметов обучения. Поле, точнее лес. Никуда не денешься. Все на глазах. Нет отвлекающих факторов. Там же развернуты столовая, медпункт, ремонтни­ки. То есть, учатся и тренируются все. На все отводилось шесть-семь дней. Как я уже сказал, все это было отработано на бумаге. Когда вчерне все было продумано, я сделал большой планшет. На нем было изображены цель полевого выхода, этапы занятий, сроки и содержа­ния отрабатываемых тем, маршруты движения, места развертывания, схема-приказ на действия в запасном районе, схема радиополигона, схема размещения лагеря, схема охраны и обороны, таблица управле­ния и оповещения и масса других необходимых данных. Отработана, была также и карта полевого выхода. Понес комбату. Тот одобрил, подписал. Теперь надо было ут­вердить у начальника связи. Однако, комбат решил начальника связи не включать в утверждение документа и План полевого выхода понес сразу начальнику штаба дивизии. Тому все понравилось. Утвердил.
Начальник связи обиделся за то, что его не поставили в из­вестность. Упрек он высказал мне. В ответ я сказал, что моей под­писи в Плане нет. На что услышал, что все равно мои уши из него торчат. Полки взвыли. Кому было охота отдавать технику в руки варва­ров-курсантов. Преодолели и это.
Каким-то образом управление связи округа прознало про нашу работу. На второй или третий полевой выход прислали ревизора. В качестве ревизора приехали подполковник Евгений Семенович Курочкин. Походил, посмотрел. Одну из схем забрал с собой.
Потом, на сборах, управление связи округа, сделав свой План, требовало впредь включать в программу обучения эти мероприятия. Он уж очень был похож на наш. А еще через полгода управление свя­зи Сухопутных войск прислало методичку по проведению полевого вы­хода. Комбат посмотрел и крякнул: надо было патентовать автор­ские права! Эх, упустили! План был один к одному нашим. С не­большими изменениями.

УЧАТСЯ ВСЕ!

Не путать с "танцуют все! Я имею ввиду, что кто у нас не являлся руководителем группы политических занятий, тот должен был сам учиться. Или в группе марксистко-ленинской подготовки, или в вечернем университете марксизма-ленинизма при гарнизонном Доме офицеров (ГДО). Он находился в центре города около областного военкома­та. На этом военкомате была мемориальная доска с надписью, что в свое время это здание было гауптвахтой, в которой сидел великий русский писатель Федор Достоевский.
Занятия в ГДО проходили по пятницам с 16 до 19 часов. Реально до 18 часов. Проводили занятия офицеры ГДО, отставные офицеры-полит­работники, офицеры военной прокуратуры и преподаватели обществен­ных наук университета и институтов города. Имелось два факульте­та. Срок обучения был два года. В конце обучения проходили экза­мены. Выдавались дипломы. Как потом мы шутили: имеющие диплом об окончании вечернего университета марксизма-ленинизма имеют право читать вслух перед личным составом газету «ПРАВДА».
Я прошел два курса обучения. Сначала на одном факультете, потом на другом. О посещаемости университета можно судить по та­кому факту. На одном из выпускных экзаменов я встречаю начальни­ка медицинской службы дивизии подполковника Ослюка!
-Здорово, старина!
-Здорово!
-Ты что, экзамены сдаешь?
-Сдаю, а ты?
-Я тоже.
-А ты на каком факультете учился?
-Я на "Международных отношениях", а ты?
-Гм, я тоже.
-Что-то я тебя ни разу на занятиях не видел.
-А я тебя!
Конечно, командование и политотдел регулярно проверяли посе­щаемость занятий, бывало и наказывали за пропуски, но помогало это мало.

РАЗРУХА

Здания и сооружения у нас были настолько старые, что проис­ходили даже обвалы кровли. Так было с одним небольшим боксом. В нем обвалилась внутрь крыша. Произошло это в нерабочее время. Техника, стоящая в нем, практически не пострадала. Было желание его, это здание, разобрать, ведь дореволюционная постройка. Одна­ко начштаба дивизии не разрешил. Пришлось восстанавливать. Вто­рой обвал случился в мастерской связи в рабочее время. Рухнул по­толок в боксе, куда загонялись машины для ремонта. Главное, ник­то не мог сказать, есть ли под завалом люди? Этот завал представ­лял собой большую кучу гнилых досок, штукатурки, шлака-утепли­теля и сломанных бревен перекрытия. Пришлось срочно выполнять две задачи. Это - объявить тревогу и построить личный состав для про­верки, а также организовать срочную расчистку завала. К счастью, обошлось без жертв.
Пришлось нам, как-то, разбирать плановый завал. Около наше­го КПП списали старинный детский садик. Он был одноэтажный. Ра­зобрать его на строительный мусор не представляло труда. Но вот дошли до фундамента. Он на метр выступал над землей. Все уси­лия техники и личного состава не приносили успеха. Старинный красный кирпич не поддавался даже кувалдам. Этот кирпич был тоньше современного, но длиннее и чуть шире. На каждом кирпиче стояло какое-то клеймо. Неделю "проколупавшись" с фундаментом до­ложили в дивизию, что борьба с пережитком прошлого в лице дорево­люционной кладки увенчалось победой последней.
Или еще случай. Приехал в городок "Военпроект". Его представитель пришел ко мне и говорит, что необходимо провести изыскания твердости под­земного тира. Они хотят на его фундаменте спроектировать склады военторга. Нужно, чтобы солдаты выбили часть кладки для исследо­вания. Причем, это должен быть кирпич, окруженный другими кирпи­чами. Потом они эту вынутую часть кладки будут исследовать в своей лаборатории. Я выразил сомнение. Сослался на опыт, получен­ный на детском садике. Представитель сказал: «Надо!».
Я выделял ему в течении недели трех солдат. Они работали добросовестно. Но кладка 1928 года рождения не поддалась и им то­же. Представитель, махнув рукой, уехал.

СТАРШИНА – СЕКРЕТЧИК

Старшиной учебно-боевой роты связи назначили прапорщика Вла­димира Петровича Карпеченко. До этого он исполнял должность на­чальника аппаратной. Экипаж у него был небольшой. Развернуться в своих командирский качествах ему было негде. А тут, по здоровью, уволили старшину учебно-боевой роты связи и командир роты капитан Михаил Евтихеевич Ста­ростин настоял на назначении старшиной роты Карпеченко. Ме­ня, правда, несколько насторожила его прямолинейность и упря­мство характера. Как бы не перегнул палку? Но комбат поддержал командира роты.
Назначение состоялось. Рота эта была непростая. Людей мало, задач много. Кроме самой роты в этой же казарме находился взвод материального обеспе­чения, взвод регламента и девять человек личного состава 261-й запасной дивизии. Карпеченко рьяно взялся за дело. Его принципиальность не знала границ. Ни одного одобряющего слова солдаты в свой адрес не слышали. Обращение только строго по уставу. Взыскания раздава­лись направо и налево. Уборщики помещений застонали. Мероприятия, что проводил старшина, превратились в стояния в строю и выслушивание наставлений и угроз. Владимир Петрович все делал строго по уставу. Если бы это было учебное подразделение, то там постоянно поддер­живался строгий порядок и такую жесткую требовательность и не на­до было проявлять. А тут народ был не готов. Они начали мстить. И месть эта была очень изощренной.
Сначала ему выписали на дом двадцать комплектов окружной газеты. Она была обычного формата. Ежедневной. Представьте себе, каждый день из почтового ящика извлекать два десятка газет. Почтальон, навер­ное, очень удивлялся.
Потом ему стали вызывать ночью домой «скорую помощь». Звонок, Виктор Петрович идет открывать дверь, а у порога стоят "люди в белых халатах". Песня такая есть. У Петровича начались нервные неприятности. Затем ему, опять же ночью, вызвали пожарную команду. Снова звонок, снова он открывает дверь, а на входе народ в касках, с топорами, с пожарным рукавом в руках. Поневоле запаникуешь.
Последней каплей было получение извещения о том, что ему наложным платежом прислали мотоцикл. В извещении просили прибыть с деньгами по указанному адресу и получить заказ. Петрович на четыре месяца с нервным кризом слег в гарнизонный госпиталь.
К этому времени моя секретчица достигла 60-летнего возраста. В этом возрасте и маршалов увольняют, а она старшина сверхсроч­ной службы. Держали ее до такого возраста с разрешения штаба дивизии как отличного специалиста и за то, что Вооруженные силы она перешла из КГБ СССР. Я решил, что лучшего секретчика мне не найти. Его, не знающая границ принципиальность, тут была к месту. Как только он вы­шел из госпиталя, я вызвал его к себе и предложил эту должность. Он, конечно, терял в деньгах, тогда за секретность не платили, но взамен получал спокойствие и умиротворенность. Согласие было дос­тигнуто. Я не ошибся в своем выборе. Обязанности он выполнял отлично. Работы у него было много. Кроме текущей работы он на всех курсан­тов оформлял допуска. Строевой части это дело не давали. У них и так много было работы. А оформление допусков занимало много времени. Ведь без допусков нельзя было изучать специальную аппарату­ру. Так что от него много завесило. И он меня ни разу не подвел.

"ЧЕМОДАН"

Участие в ряде учений заставило меня продумать одно устрой­ство. Суть его заключалась в уменьшении до минимума времени при развертывании выносных телефонных аппаратов на передовом коман­дной пункте дивизии (ПКП). Этот ПКП оборудуется в одном-трех километрах от линии фронта. В ходе наступления он перемещается пять-шесть раз в сутки. В инженерном отношении ПКП представлял собой отрытую на господствую­щей высоте и замаскированную траншею, в которой находились офице­ры штаба дивизии и приданных частей, а также ГБУ - группа боевого управления авиацией. Позади этой траншеи располагались средства связи, как правило на бронебазе, а также силы и средства охраны и обороны. Оборудуется этот пункт управления заранее. Прибывающая ко­мандная "камарилья" сходу занимает траншею и сразу требуют связь. А "связь" в это время занимает места, затем экипажи начинают прокладывать в эту траншею полевой кабель, устанавливают телефонные аппараты, проверяют дистанционное управление радиостанций, выкладывают радиоданные для удобства работы.
Все это делается на виду "противника", демаскирует ПКП. Кро­ме того, кабель приходится прокладывать по траншее или позади ее, а потом надо линии через траншею проложить к брустверу, обращен­ному лицом к "полю боя". Связистов толкают, матерят, запутываются в ка­беле.
Не знаю почему, но никому ранее не приходила в голову мысль, что пришла ко мне.
Я вызвал командира учебной роты и набросал ему рисунок и схему. Все телефонные аппараты, что устанавливаются на ПКП, раз­мещаются в одном ящике - чемодане. Он закрывается за защелки и имеет ручки для переноски. Все индукторные ручки выведены из че­модана в одну сторону. Так как невозможно определить какой из те­лефонов звенит - они ведь вплотную стоят - звонковый вызов дубли­руется загоранием неоновой лампочки. На каждый аппарат. В крышке "чемодана", под оргстеклом, размещены схемы вызова и радиоданные. В ночное время эти документы подсвечиваются синим светом. На од­ной из стенок от каждого аппарата выведены клеммы для подключе­ния полевого кабеля. На другой стенке, и это главное, разъем пятипарного кабеля. То есть, не надо было прокладывать пять линий. Достаточно проложить один пятидесяти или стометровый пятипарный кабель, подключить его к этому чемодану, а на другом конце оборудовать вводный щиток, как сразу решаются все вопросы. На ПКП вместо пау­тины кабелей всего один. Вместо пяти суетящихся связистов тоже один. И нет крика и шума. Чемодан закамуфлировали. Он приобрел военный, даже какой-то хищный вид. На уче­ниях им заинтересовались посредники. Потом из управления связи последовал звонок - выслать фотографии ноу-хау в разных ракурсах и схему. Затем потребовали прислать сам чемодан.
На очередных сборах, проводимых начальником войск связи ок­руга, его показали командирам частей связи и потребовали сделать как "у них". Мы не возражали.

ПАН СПОРТСМЕН

Так в войсках называют начальников физической подготовки и спорта частей. В округе это был целый полковник. У него был за­меститель - подполковник Яков Измайлов. Этот заместитель постоян­но приезжал в составе комиссий по приему физической подготовки в нашу дивизию. Он издевался над личным составом и командирами как мог. Двойки сыпались как из рога изобилия. Когда ему уж очень что-то не нравилось, когда какой-нибудь лейтенант – доходяга, не мог пробежать положенную дистанцию на положительную оценку, то Яша презрительно выдавливал: «Да я его спиной вперед!».
Что он этим хотел сказать - никто не знал. До поры до време­ни. И это время пришло на очередной проверке по физической подготовке. Там, совершенно разозлившийся Яша, поставив на старте стометровки рядом с собой двух лейтенантов, сам встал рядом. Только они встали лицом к финишу, а он спиной. Старт! И они побежали. Лейтенанты бежали по "человечески", а подполковник спиной вперед. Он пришел первым!
А другой раз он, поспорив на что-то в офицерской столовой, с места перепрыгнул четырехместный столик, за которым он сидел с другими офицерами. Вот такой был Яша. Он мне один раз здорово навредил. Зимой какое-то упражнение из-за сильного мороза заменили на силовое уп­ражнение. Это упражнение никто ранее не выполнял. Надо было, не опуская двадцатичетырехкилограммовую гирю на землю, толкнуть ее вверх снача­ла одной рукой, а затем, переложив ее в другую руку - другой. В зависимости от веса человека определялась оценка. Сначала счи­тается количество подъемов. Потом вес человека. И по таблице оп­ределяется оценка. Я, думаю, суть понятна. Вызвали меня первым. Сколько надо было толкнуть гирю я не знал, не успел заглянуть в Наставление по физической подготовки и спорту. Не знали и стоящие в строю. Пришлось поднимать гирю сколько хва­тило сил. Яша смотрел на меня и вслух считал подъемы.
В результате я дважды, по количеству раз, выполнил норматив на отличную оценку и посадил себе позвоночник.
В нашей дивизии начфизом был подполковник Пранскевичус. Очень маленький, сухонький и добродушный. Вообще-то эта дол­жность майорская. Но ему пошли навстречу, назначили на дол­жность командира мотострелкового батальона кадра, присвоили под­полковника и снова вернули начфизом. Говорят, что когда-то он был хорошим каратистом...
В этот день наш начфиз провожал какого-то проверяюще­го из округа. В ожидании проходящего поезда они расположились в ресторане вокзала. Пили и ели много. Особенно первого. Затем Пранскевичус, посадив на поезд своего проверяющего, вернулся в ресторан. Закончив с трапезой и питием он решил покинуть столик, а заодно и ресторан, «по-англицки», то есть не прощаясь и не рас­считываясь. Но бдительная и дородная официантка настигла его в гардеробе, где Пранскевичус успел уже надень на голову фуражку. Поняв, что пути к отступлению отрезаны, наш герой умно-пьяно при­нял решение прорываться с боем. Он издал боевой клич и принял стойку каратиста, с дороги, мол!
Официантка карате не знала. Ну, не учили их этому в кулинар­ном техникуме! Поэтому она, чисто по-бабьи, подушечкой кулака сверху-вниз шарахнула по фуражке. Да так, что козырек на ней лоп­нул пополам. А то, что было под фуражкой ниже - улетело на метра три по полу и застыло без движения. Именно в таком виде и увидел эту картину мой офицер старший лейтенант Запрягаев, который был начальником патруля на вокзале.
Вот уж воистину - против лома нет приема!

СИГНАЛ

Проверяю караул. Время двенадцать часов ночи. После проверки зашел к оперативному дежурному дивизии. Дежурил начальник химической службы дивизии подполковник Левченко. Он был большой хохмач. Ему в этом вопросе не уступал начальник инженерной службы дивизии. Они часто друг над другом подтрунивали. Особенно на учениях. К примеру, инженер спрашивает химика:
-Ты, часом, не читал в "Зарубежном военном обозрении", что в США для своих химических войск они придумали спе­циальные лопаты?
Химик заинтересован:
-Нет, не читал. А что за лопаты?
-На них ручки гофрированные, ха-ха-ха...
Или - химик очень серьезно спрашивает инженера:
-Ты не слышал, что в одном нашем оборонном НИИ разработали новую конструкцию лома?
Инженер заинтригован. Он считает себя профи в инженерно-саперном деле, а тут новая конструкция.
-Ну, не томи душу, что за конструк­ция?
-Лом, - химик делает паузу, - с присоской!
Как только я зашел в помещение оперативного дежурного, по систе­ме оповещения "Шнур" пошел сигнал. Левченко его транслирует в части и по громкой связи передает содержание сигнала оперативно­му дежурному 261-й запасной дивизии. Она стояла у нас на оповещении. Оттуда вместо сообщения о принятии сигнала посыпался сплошной мат. Химик опешил. Он схватил микрофон и пытается прервать гово­рящего, точнее - матерящегося в его адрес оперативного дежурного соседей. Свою яркую речь тот закончил тем, что сейчас придет раз­бираться. Здание 261-й запасной дивизии стояло в 30-ти метрах он наше­го. Поэтому, через минуту открылась дверь... и мы захохотали. Дело в том, что поступивший сигнал: "Лысyxa - 25" видимо на­помнил оперативному дежурному запасной дивизии о его огромной лы­сине. Зная о том, что Левченко любит розыгрыши, он решил, что это его очередная шутка.
Отсмеявшись вместе с нами он вернулся на свое место службы. А я обратил внимание на конверт, что лежал на пульте. Там рукой начальника штаба дивизии было написано: "Вскрыть в 03.00" И под­пись. Спрашиваю оперативного дежурного про конверт. Тот объяс­няет, что уходя домой начштаба вручил конверт и приказал вскрыть в указанное время. Я стал быстро соображать. Догадка пришла сра­зу же. Я рванул к себе в штаб и поднял книгу телефонограмм. Все точно! Надо было к исходу прошедшего дня представить в штаб диви­зии какое-то донесение. Не представил! Забыл! Судя по всему не я один, ведь телефонограмма очень давняя, видать позабывали на­чальники штабов о ней. Я быстро исполняю документ в черновике. Поднимаю солдата - писаря. Он перепечатывает его. Я ставлю необ­ходимые регистрационные признаки и оставляю документ у Левченко. Говорю ему: «Если попал в точку, то вызывать меня из дома не надо».
Ровно в 03.00 оперативный дежурный дивизии вскрывает кон­верт. В нем запись: «Вызвать начальников штабов частей. По прибы­тию передать им мой приказ! К 06.00 представить донесение соглас­но телефонограмме от...». Работа началась. Бегали посыльные. Звонили телефоны. Приез­жали и прибегали заспанные начальники штабов частей, матерились. А в это самое время начальник штаба 578-го отдельного учебного батальона штаба видел пятый сон...

ЧТО ТАКОЕ ППЛС?

ППЛС - это важнейший элемент материальной основы мобилиза­ционной готовности части. ППЛС - это подвижный пункт приема лич­ного состава. Он предназначен для приема, учета, комплектования и переодевания прибывающего приписного состава и приема от них лич­ных гражданских вещей. Причем - в любое время суток и года, в лю­бом месте. У нас был этот пункт. Он был загружен на трех двухос­ных прицепах. В нем находились большие самодельные палатки, в ко­торых размещались элементы пункта приема: пункт встречи, пункт управления, отделение приема, отделение санитарной обработки и экипировки и масса других. Все они имели начинку: щиты на пол, стеллажи, складные столы и стулья, печки, освещение от сети, акку­муляторы, бензоэлектрический агрегат, свечи, керосинки, доку­ментацию, светящиеся шиты и так далее.
Когда я увидел все это в развернутом виде, то впал в большую печаль. Полная убогость и разруха. Все разбито, сгнило, палаточ­ный брезент разорван. Каркасы для палаток сломаны. Кстати, штат­ные палатки для этих целей не подходили.
Нас в приказах командира дивизии начали критиковать. Когда критика достигла своего апогея я понял, что надо действовать. Послал в разные концы гонцов. Некоторые стали возвращаться с доб­рыми вестями. Я решил не реанимировать всю эту убогость, а делать все но­вое. Изготавливать каркасы для палаток и стеллажи решили на Калачинском прицепном заводе. Калачинск - это райцентр одноименного района. Там был завод по производству прицепов. Десять курсантов трудились там в течение двух месяцев. Затем я отправил туда маши­ну и старшина роты прапорщик Белоцкий привез готовые каркасы для палаток и стеллажи. Брезент был куплен в одной из колоний усиленно­го режима. И не только куплен. Зеки в своих пошивочных мастер­ских сшили палатки. Там работали прекрасные мастера. В колонии была своя маленькая сувенирная мастерская. По моей просьбе мне изготовили нож с выскакивающимся лезвием. Сталь была высочайшего качества. Я им пользовался много лет. Потом его у меня кто-то ук­рал. А может быть потерял.
Печи, трубы и прочую "железку" изготавливали на заводе име­ни Козицкого. Этот завод производил средства связи для армии. Остальную начинку делали сами. Документацию тоже всю переде­лали. Все это хозяйство я приказал развернуть на большой площадке около караульного помещения. С командирами рот обходил элементы пункта приема и решал что и где еще можно сделать. Неделю рабо­тали по доведению до нормы. А тут прибывает начальник штаба окру­га генерал-лейтенант Михаил Петрович Колесников, будущий начальник Генерального штаба. Я хотел свер­нуть ППЛС, от греха подальше, но комдив запретил.
Колесников, проезжая мимо моего ППЛС, остановился и обошел все элементы. И началось…
Пункт приема на тот момент был признан лучшим в округе. Ко­лесников приказал его не сворачивать, а провести на нем по­казное занятие с командирами частей дивизии. Показали. На другой день по приказу начальника штаба округа прибыли командиры боевых частей гарнизона. Показали. Затем показывали командирам тыловых частей и учреждений гарнизона. Всем понравилось. Они не знали сколько сил и средств было затрачено. И солдатского труда.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

Если в СССР было около двухсот наций и народностей, то у нас каждый набор молодого пополнения их было до двадцати. Немно­го было ребят с Северного Кавказа. Кстати, в батарее управления и артиллерийской разведки было два солдата из горного района Кавказа. Так они даже специальную аппаратуру не ставили на командно-штаб­ные машины. Просто на одну машину сажали одного земляка, а на другую машину другого. Дело в том, что они разговаривали на та­ком наречии, которое было известно только двум десяткам жителей этого горного села. Эти солдаты рассказывали, что их народность составляет всего как раз около двух десятков человек. Так что, при перех­вате их переговоров, вряд ли кто был способен их расшифровать.
В СибВО присылали служить много молодежи из Средней Азии. Это для того, чтобы они акклиматизировались к условиям сурового понижения температуры. Эти бедные акклиматизаторы сильно мучались от мороза. Я наблюдал, как узбек, хлопая себя по бокам, причитал: «Хоедно, хоедно, две фафайка, как одня майка!».
А другой, тщетно пытаясь зажечь газету для того, чтобы хоть как-то согреть руки, в сердцах сказал: «Сибирь, шайтан, даже газэта нэ горит!». А когда их ставили на лыжи, это надо было видеть! Нам прика­зано было, чтобы каждый военнослужащий, независимо от должности и звания, пробегал за зиму пятьсот километров. Даже лозунг был: "Даешь 500 сибирских километров!».
И вот эти, как правило очень слабые физически, туркмены, уз­беки, таджики и прочие, через каждый шаг чуть ли не падая в снег, брели по лыжне. Они, практически все были из очень многодетных семей. В их учетно-послужных карточках даже вклейки были для того, чтобы за­писать состав семьи. У каждого была масса братьев и братишек, сестер и сестренок. Братишки и сестренки - это те, кто младше солдата. Так они их называют. Обучению они поддавались с трудом. Сказывалось плохое зна­ние русского языка и слабая общеобразовательная подготовка. Поэтому в армии представителей Средней Азии, как правило, готовили водителями. А не самую большую часть призывников, ту, которая хоть чуть-чуть подходила для обучения, направляли на подготов­ку из них специалистов. В их регионе тоже надо было накапливать мобилизационные ресурсы.
Хорошими солдатами были немцы, корейцы, прибалты, особенно латыши. Они не вызывали проблем в обучении. Из немцев и прибал­тов получались хорошие сержанты. Из корейцев выходили отличные специалисты. Они очень шустрые, сообразительные и физически вы­носливые.
Один раз среди кандидатов на обучение попал совершенно чер­ный призывник. Цвет кожи, как у хорошо начищенного сапога. Смот­рю на документы - белудж. Я такую национальность первый раз слы­шал. Пытаюсь с ним поговорить. Чувствую, он меня не понимает. Придется отдавать его в какую-нибудь другую часть. Откуда же он? Дома открыл энциклопедию. Оказывается, в Пакистане есть такая провинция - Белуджстан называется. Отдал солдата в автобат.

ФОНД ЗАЩИТЫ МИРА

Проверяя порядок у слесарей и сантехников замполит обнару­жил в их мастерской большой мешок с гражданскими вещами, альбома­ми, пару наволочек с гречневой крупой, два десятка банок говяжьей тушенки и около пятисот рублей денег. Краевский принес это к себе в кабинет и позвал меня. Покопавшись в вещах, мы нашли документы их хо­зяина. Это был солдат из комендантской роты. Он ра­ботал поваром в солдатской столовой. У нас на довольствии стояло семь воинских частей и поваров из этих частей мы тоже привлекали для работы в нашей столовой. Среди документов мы обнаружили про­ходное свидетельство, которое выдается увольняемым солдатам, и военный билет. По документам выходило, что этот солдат уже вчера был уволен.
Через пару часов прибежал фигурант по делу. Разбирательство с ним шло очень бурно. Выяснилось, что этот солдат каждый день продавал по килограмму мяса. Кроме того, крупу, тушенку и другие продукты. Деньги он копил себе на "дембель". А часть продуктов хотел увезти с собой домой.
Мы задумались. Солдата надо судить. Что это даст? Нам - ни­чего. Тыловики, сволочи, никакого контроля за наличием заклады­ваемых продуктов в котел не вели. Конечно, в столовой, где пи­таются восемьсот человек, можно прокормить еще сотню. Так это про­кормить, а не наживаться! Ведь только на эти деньги можно купить половину коровы! По тем ценам. Что делать? Солдат в наших руках и без документов он от нас никуда не денется.
Приняли решение: продукты вернуть на склад, а деньги сдать начфину под квитанцию. Но начфин был на сборах в округе. Тогда я сказал солдату, чтобы шел в банк и сдал деньги туда. Тот поплел­ся. А куда он денется? Его документы у нас! Через час солдат вернулся. На его лице была печаль и скорбь. В руках он держал огромную и красивую бумагу с водяными знаками. На ней было очень красиво начертано, что Фонд Защиты Мира благодарит - имярек - за сделанный им вклад в дело защиты Мира. Надо было ви­деть лицо этого повара!
Ну, а с тыловиками мы разобрались. И крепко. Как можно так относиться к выполнению своих обязанностей? Ведь все воровство дела­лось на глазах других людей и при бесконтрольности со стороны тыловиков. Говорят Петр Великий в своем циркуляре о церемониальном марше написал: «А повара, писаря и прочая сволочь следуют на левом фланге».

ЕДУТ, ЕДУТ!

В батальоне работает начальник отдела боевой подготовки уп­равления связи округа полковник Кривенко. Его предшественник, полковник Евграфов, уволившись в запас ноябре, уже в январе умер. Вот и говорят, что нельзя военным долго служить. Вредно для здоровья. Анекдот на эту тему такой ходил» «Вызывает Горбачев своего Министра Обороны Дмитрия Федоровича Устинова и гово­рит, что есть мнение о том, чтобы военные служили до 60 лет. Министр не согласился и сказал, что докажет это наглядно. Наловили в Кремле мышей. Разделили на две группы и посадили в две клетки. На одной написали: "Гражданские", а на другой: "Военные". Кормили строго одинаково. На воздухе и на солнце держали одинаково. Так что чистота эксперимента соблюдалась тщательно.
Через пару месяцев принесли эти клетки генсеку. В той клет­ке, где была надпись "Гражданские", мыши толстые, шкура лосниться, они энергично ползали и играли. В той клетке, где была надпись: «Военные", мыши были худые, вялые, шкуру имели тусклую. В чем дело, - спрашивает Горбачев? «А в том, - отвечает Устинов, что этим - он показывает на клетку с надписью "Военные" - каждый день кота показывали».
Так вот, этот Кривенко приехал проверить ход боевой подго­товки. Только он начал свою работу, как поступило сообщение, что в Омск прибывает член Политбюро ЦК КПСС Министр Обороны СССР Мар­шал Советского Союза Дмитрий Тимофеевич Язов.
В гарнизоне, в дивизии, да и в округе началась паника. Все помнили посещение округа его заместителем генералом армии Лушевым. Он имел прозвище «Фотограф» или «Доктор». Первое за то, что часто го­ворил: «Я Вас снимаю!». С должности, естественно. А второе за то, что часто полковников и выше отправлял в госпиталь для обследования на предмет годности к службе. И еще говорили, что Лушев до армии был фельдшером.
Когда он приехал в округ, то навел такой страх на командова­ние, что те не знали, как от него избавиться. Он был классическим самодуром. Он сразу лез по мусоркам, хоздворам, а вид торчащего без надобности из стены гвоздя вызывал у него приступ ярости. Со­бирался он приехать и в Омск. Так, раньше его в дивизию прилетала целая стая полковников. Они, эти полковники, были распределены по частям, каждому из них выделялось по солдату. Задача полковников заключалась в том, чтобы обойти все помещения и повыдергивать все гвозди из стен. Да! Это было! Я был поражен количеством выдерну­тых в батальоне ненужных гвоздей! Лушева отозвали в Москву и к нам он не попал. А теперь вот, Язов.
Кривенко взял командование на себя. Министр! Это Вам не шут­ка! Тут надо ему связь дать высшего качества! Он начал планиро­вать вопросы организации связи. Звонил в округ, получал оттуда приказания. Он развил кипучую деятельность. Ему стало известно, что Министр будет ночевать на обкомов­ской даче. Кривенко и комбат вызвали меня и поставил задачу: с аппаратной закрытой связи и радиорелейной станцией убыть на обко­мовскую дачу и организовать оттуда связь. Ты, Евгений Васильевич, с Министром служил, знаешь его, именные часы он него имеешь, те­бе и карты в руки.
В ответ я бурно выразил свое сомнение нашими предполагаемы­ми действиями. Ну, кому мы нужны со своей связью! Да и план его работы нам неизвестен. Я тут же, за пораженческие настроения, был освобожден от выполнения этого задания. И был этому рад. Кривенко решил сам с комбатом возглавить выполнение этой го­сударственной важности задачи. Они убыли на дачу, а я сел на телефон и позвонил в обком КПСС одному из его работников, который курировал вопросы связи. Он мне сказал, что Язов находится в отпуске. Он прилетает в род­ную деревню Язово, что в сорока километрах от города, оттуда приедет в Омск к родной сестре, что живет в том же доме, где и секретарь обкома партии. Связь в этом доме есть, но если есть желание задублировать ее своим каналом, то он не возражает. Про дачу было сказано, что там этими вопросами занимается КГБ.
Беру технику и выезжаю в центр города во дворик военной прокуратуры гарнизона. Даю команду экипажам приступить к развертыванию и установлению связи со стационарным узлом связи дивизии, а сам пошел на рекогносцировку. Вот и дом, где живет первый секретарь областного комитета КПСС Манякин и сестра Язова. Метров сто от прокуратуры гарнизона. Прикинул, как можно проложить абонентский кабель. Вернулся назад. Связь уже была установлена, канал закрыт спецаппаратурой. Радиорелейная станция и спецаппаратная запитаны от здания прокуратуры. Все нормально. Будет команда, бойцы проложат кабель в кабинку охранника, что сидит в подъезде дома, и можно говорить хоть с господом богом, чтобы только ключевые документы совпали, а то они друг-друга не поймут.
А в это время колонна средств связи во главе с нашими героями – полковником Кривенко и командиром батальона подполковником Сергеем Арнольдовичем Воробьевым в открытые настежь ворота въезжают на территорию обкомовских дач. Давя цветы на газонах техника лихо развернулась на маленькой площадке и вывернув пару бордюров и поднимая клубы пыли застыла на указанных Кривенко местах. Из отсеков выскочили солдаты. Шум, гам, застучали бензоэлектрические агрегаты, поднимаются антенны – а это шестнадцатиметровые мачты, вообщем, идет нормальный процесс в ненормальном месте. Неожиданно на площадке появляется полковник очень сильно синим околышком на фуражке, что носили в ту пору КГБшники. Ошалело глядя на это броуновское движение он выцелил в зеленой массе нашего полковника. Подошел к нему и спросил, что они тут делают. Кривенко сообщил, что группа средств связи прибыла обеспечить связь Министру обороны. «Что, у солдат и оружие есть?», - спросил полковник с синим околышком. «А как же!», - горда заявил Кривенко.
Наша группа взашей была выгнана с территории обкомовских дач, начальник гарнизона получил втык от первого секретаря обкома, потом от командующего войсками СибВО. Кривенко от греха подальше в тот же день убыл в Новосибирск, уяснив, напоследок, что Министр обороны прибыл в отпуск со своими связистами, шифровальщиками, охраной, поварами и прочей обслугой, а также с «ядерным чемоданчиком» и прочими атрибутами власти. Ему наша войсковая связь была так нужна, как козлу нужен закрытый канал связи для переговоров с козлицей.

ПРИКОЛЫ НАШЕГО ГОРОДКА

Военного, естественно. Дело было зимой. Мороз стоял треску­чий. Решил проверить ночью караул. Завел будильник на три часа но­чи. Тот, в положенное время, меня разбудил. Оделся, выпил чаю и вышел из квартиры. Тихо, чтобы никого дона не разбудить, закрыл дверь ключом и начал спускаться вниз по лестнице. Время было советское. Тогда на лестничных клетках горел свет. И тут, на площадке между этажами, я вижу лежащего на животе совершенно голого человека. Судя по прическе - военного голого че­ловека. Первая мысль была - труп. Вторая мысль - зачем я пошел проверять караул? Третья мысль была - убежать домой.
Но чувство долга боролось с этими мыслями. Они еще кучеряви­лись в моей начинающей лысеть голове, а ноги уже спускались вниз. Причем сами. Без участия головы. Ноги перешагивают через лежащее тело, а рука тянется и касается его. Господи, теплый! Я смело переворачиваю голого военного и опознаю в нем соседа с нижнего этажа. Взваливаю его на себя и та­щу вниз. По пути он приходит в себя и начинает что-то пьяно рас­суждать. Около его квартиры на коврике вижу вещи. Картина стала проясняться. Обычное дело. Парень выпил. Крепко. Поздно пришел домой. Жена не пустила. Сказала, чтобы шел туда, где пил. Но он решил, что уже пришел домой. Поэтому разделся. Но спать лег, где потеплее, у батареи. Я поднял его в вертикальное положение. Ру­ки поставил на дверь. Позвонил. Слышу в квартире шаги. Я кинулся вниз. Мой расчет был такой: жена начинает открывать дверь и голый военный своей тяжестью открывает дверь и вваливается внутрь. Все, дома!
Проверил караул. Возвращаюсь домой. Время около пяти часов утра. Про­хожу площадку, где жил этот клоун. Никого нет, значит пустила. Поднимаюсь на свой этаж. Что это? На моем коврике, сидя, спит в од­них трусах и в одном правом ботинке одетым на левую ногу этот па­рень. Остальные вещи он держал в руках. Ну, думаю, дела! Что сосе­ди сказали бы, если бы увидели? Хорошо, что рано пришел. Я снова поднимаю пьяного и веду вниз. Сажаю на его коврик. Спи спокойно, дорогой товарищ!

* * *

Говорят, что в ГСВГ была история почище. Там один военный в компании с друзьями пил у себя в кабинете в штабе дивизии. Сиде­ли допоздна. И выпили крепко. Потом разошлись. Проходя мимо опе­ративного дежурного дивизии пожелали ему спокойного дежурства. Тот, в свою очередь, пожелал ребятам спокойной ночи. Наш герой жил на первом этаже пятиэтажного дома. Чтобы ник­то из поздно ложащихся спать соседей не увидел его пьяным возвра­щающимся домой, он проявил военную хитрость и пошел вдоль дома по отмостке. Вот уже он поравнялся со своим окном. Бросил мимолет­ный взгляд внутрь. О, ужас! В лунном свете, что заглядывал в ок­но, он увидел лежащую на кровати жену. Ее шея покоилась на волоса­той руке какого-то мужика. На запястье мужика в этом лунном свете тускло поблескивали часы. Наш герой заскрипел зубами. Даже ча­сы не успел, гад, снять! Он кинулся в подъезд. Но, потом остановил­ся. Пьяный ум начал со скрипом соображать. Ему пришла очень, по его разумению, умная мысль. Он кинулся в штаб дивизии к оперативному дежурному: «Николай, пошли со мной, свидетелем будешь!». Тот поначалу отказывался, но был убежден в этой необходимости. Оста­вив за себя помощника оперативный дежурный с нашим героем напра­вилась к дому.
-Спящую жену видишь?
-Вижу.
-А хахаля видишь?
-Вижу.
-А часы? (сдались ему эти часы? - авт.)
-Часы? Где? Ааа, вижу.
-Тогда, пошли. Только пистолет дай!
-Ну уж нет, только свидетелем!
Группа разоблачителей заходит в подъезд, причем одного ра­зоблачителя - мужа, приходиться все время поддерживать, чтобы не упал. Муж начинает страшно колотить в дверь: «Открывай, сволочь!». Соседи начинают выглядывать на лестничную площадку. А тот все ко­лотит. Руками и ногами. Наконец, испуганная жена открывает дверь и тут же получает в «пятак». Разоблачители залетают в квартиру. Муж начинает тотальный обыск, который прерывается криками жены, проснувшихся детей, шу­мом проснувшегося подъезда. Никого не нашли.
Наш герой, спьяну, заглянул в чужое окно. Утром даже дворо­вые коты знали об инциденте. Военный городок, все-таки.

* * *

Заместитель командира полка связи 261-й запасной дивизии под­полковник Иванов получил получку. Жил он один. Семья жила в дру­гом городе. Иванов ждал перевода в этот город. Ждал уже давно. Документы все где-то блуждали. Парень он был шустрый, небольшо­го роста, плечистый, с шикарными пушистыми усами. Иванов после получения денег решил зайти в ресторан, что был на первом этаже гостиницы «Омск». Гостиница была на берегу Иртыша. Посидел он там допоздна. В общежитие, где он жил, идти не хо­телось. Холодно, зима. При выходе из ресторана его уже ждали. Ви­димо видели, как он расплачивался с официанткой. Видели пачку де­нег. Иванова ударили по голове. Вытащили деньги, а тело через па­рапет набережной перекинули вниз, на лед...
...Утром милицейский наряд обнаружил лежащее на льду тело подполковника. Вызвали по радио труповозку и стали спускаться на лед. Подошли. Стали осматривать. Он лежал без шапки. Волосы вмерз­ли в лед. И тут милицейский наряд обнаружил, что подполковник жи­вой. Он спал! Волосы пришлось вырубать изо льда рукояткой пистолета. На прибывшей труповозке отвезли его в медсанбат. Благо, везти надо было двести мет­ров. Там осмотрели, привели в порядок. Оставили понаблюдать. Знаете что, он даже не чихнул! Ох и живучие у нас подполковники!
Свидетелем cего факта была моя жена. Она в это время работала врачом в терапевтическом отделении 170-го отдельного учебного медико-санитарного батальона нашей дивизии. Одна была проблема. Вместе с деньгами у Иванова вытащили партийный билет. Пришлось повозиться членам парткомиссии, чтобы коммунист Иванов получил за это только выговор без занесения в учетную карточку члена КПСС.

* * *

Секретарь комсомольской организации батальона старший лейте­нант Огородников перешел к нам из учебного батальона химической защиты, когда его расформировали и сделали из него учебную химроту. Уже там он отличился тем, что будучи в командировке в Новосибирске он, подвыпив и опоздав на отходящий поезд, пытался его остановить с помощью стрельбы из пистолета в воздух. Сошло. Какой-никакой, а политический работник. Они в обиду своих не давали. У нас он прославился двумя обстоятельствами. Был он холос­той, молодой, симпатичный. Любил посещать этот же ресторан «Омск»…
…В очередной раз хорошо посидев в ресторане наш Огородников почувствовал себя плохо. Он решил освежиться в быстрых и холодных водах одной из великих сибирских рек - в водах Иртыша…
Утром у меня в кабинете звонок. Звонили из милиции:
-Старший лейтенант Огородников ваш?
-Наш.
-Ночью патрульный милицейский наряд обнаружил на берегу Иртыша фуражку, галифе, сапоги, носки, - читает с протокола милиционер, - майку и рубашку с погонами старшего лейтенанта. В кармане удостоверение личности на вышеназванную фамилию. Так, что приезжаете и забирайте вещи по предназначению. И положил трубку. Я иду в кабинет комбата. Он в прекрасном расположении духа прохаживается по кабинету. На его погонах радостно искрятся недавно полученные подполковничьи звездочки. Не хочется его расстраивать, но надо. Я предлагаю ему сесть и говорю: «Похоже, что наш комсомольский вожак утоп». И рассказы­вал суть дела. Воробьев схватился за голову: «Вот беда! Что делать?». Состави­ли план. Кто едет за вещами, кто в военную прокуратуру, кто за водолазами, кто составляет донесение о происшедшем. Но пока нико­му ничего не сообщали.
Однако, шум по батальону пошел. Телефонистка подслушала мой разговор с милицией. Сообщила кому-то там важную новость. Та - другой. И пошло. Через некоторое время в кабинет к комбату заходит женщина - писарь технической части и, склонившись к уху убитого горем Во­робьева, сообщает ему новость, что Огородников живой. Комбат под­скочил на стуле.
Начали разбираться. Все оказалось просто. Течение в Иртыше сильное. Наш комсомольский вожак в воде, будучи сильно пьяным, потерял ориентировку. Его отнесло далеко вниз по течению и он выбрался из воды на противоположном берегу. Голый! Куда идти? Плыть на тот берег за вещами сил уже не было. Тут он начинает потихоньку соображать и узнавать окружающую местность. Вот он, дом, где жи­вет его подружка. А эта подружка, по счастливой случайности, жила на одной площадке с нашей женщиной - писарем. Утром они одновременно вышли из дома и та поделилась радостью. что ночью к ней пришел друг в состоянии подпития и в одежде Адама. А кто у нее друг - наша писарь знала...

 

Ну, а в другой раз, наш Огородников был назначен начальником караула по сопровождению осужденного солдата в дисциплинарный ба­тальон, который находился в Новосибирске. Я позвонил своему това­рищу - начальнику штаба дисциплинарного батальона майору Субботину и договорился о дате прибытия караула с осужденным. Проинструктировал караул. Обратил внимание на предотвраще­ние попыток побега. Как раз недавно показывали фильм о революцио­нерах. Там один из них пошел в туалет в столыпинском зековском вагоне. Поставил обувь так, чтоб ее видели жандармы через дырочки в двери туалета. Сам открыл ок­но и выпрыгнул. Я рассказал этот поучительный сюжет фильма.
Через день караул вернулся. Зашли ко мне. Стоят, молчат, го­ловы опустили.
-Что случилось?
-Утек…
-Как утек,- выдохнул я.
-Как Вы рассказали, так и утек. Я развел руками.

* * *

Регулярно у нас в батальоне проходили обучения ребята, кото­рые имели высшее образование. В их институтах не было военных ка­федр. Поэтому они призывались солдатами на полтора года. Послед­ние полтора месяца из этих полутора лет они находились на сборах по подготовке офицеров запаса. Эти сборы тоже проходили на базе батальона. Так вот, был у нас один курсант. По фамилии Макушин. Это бы­ла девичья фамилия его мамы. А папина фамилия была Ливенштейн. Он был начальником УПТК СУ, что в переводе на нормальный язык озна­чает; управление производственно-технической комплектации строительного управления. А по-русски: щебень, песок, железобетонные конструкции и так далее.
Командование дивизии у этого Ливенштейна, что называется, «паслось». Военные в то время строили много. Естественно, когда пришло время идти сыну в армию, его направили в дивизию. Он попал ко мне. Закончил он пединсти­тут. Преподаватель физики. В очках. Физически слаб. Учился в учебном подразделении слабо. Когда пришло время распределять в войска, то комдив дал команду оставить его у себя. Кроме того, присвоить сержантское звание. Погоревали мы. Но, приказ есть, на­до выполнять. Назначили во взвод регламента на сержантскую должность. Там он и прослужил почти полтора года. Ни рыба, ни мясо. Во всех отношениях, и как командир - нуль. В конце службы остави­ли на сборы. По окончании сборов положено проводить аттестацию на присвоения первичного офицерского звания. Я на него пишу отрица­тельный вывод. Ну какой из него офицер?
Однако, мне позвонил начальник штаба дивизии и сказал, что у командира дивизии есть мнение присвоить этому чуду воинское звание лейтенант запаса. Да и: «Чего ты волнуешься, он же не будет служить. Это чтобы на сборы после увольнения солдатом не таскали, понял?». Я еще минут пять "трепыхался", но пришлось согласиться…
Месяца через четыре после окончания сборов открывается дверь кабинета и в новенькой лейтенантской форме заходит Макушин и представляется: «Товарищ майор! Лейтенант Макушин. Представляюсь по случаю назначения на должность старшего инженера по средствам связи».
Меня чуть «Кондратий» не обнял! Этого сопляка, на капитанскую должность! Так обмануть! Ну, прохвосты! Я зарычал, как раненый в корневую часть тигр: «Предписание!!!». Тот: «Отдал комбату». Я к комбату. Воробьев развел руками. Вообщем, началось.
Он регулярно опаздывал на службу. Причем, причины опоздания были самые разные. Я уже собрал целую пачку его объяснительных. Носил начштабу дивизии: «Доколе?». Он мне: «Терпи!». А причин опоздания в этих объяснительных записках каких там только не было! Я удивлялся его выдумкам: и сам заболел, и жена, и дочь, и отравился сам, а потом по очере­ди вся семья, и не в тот трамвай по ошибке сел, потом троллейбус, автобус, маршрутное такси, то перегрелся на солнце, то…
Утром звонит комдив. Голос какой-то извиняющийся: «Где Макушин?».
- Как где. Вы же знаете, он у нас непредсказуемый.
А он мне: «Сейчас позвонили из милиции. Около магазин "Уро­жай" в урне милиция обнаружила рубашку с погонами старшего лейте­нанта. В кармане рубашки партийный билет на имя Макушина».
У меня непроизвольно вырвалось: «А тело где?».
Комдив: «Типун тебе на язык! Принимайте с комбатом меры».
«Какие?»
«Не знаю!»... И положил трубку.
Ну, тут началось! В больницах нет. В морге нет. Дома никого нет. Ни по телефону, ни на стук никто не отвечает. У родителей аккуратно узнавали - не был. Жена с дочерью были у своих родите­лей. Тоже ничего не знает. А мы им напрямую ничего не говорим. Нет тела - нет дела. Только к обеду очень настойчиво бьющему кулаком в дверь квартиры Макушина парторгу батальона майору Лебеденко он ее от­крыл. Живой! С огромным "бланшем" под глазом. Почему не брал трубку, почему не открывал? - Я стеснялся. Клоун, да и только!
Начали разбираться. История началась в среду. Было это 13 число. Получка. Макушин получил свои незаработанные деньги и по­шел домой. В сквере, через который ему надо было пройти, сидели на траве и культурно выпивали какие-то работяги:
- Ей, слышь, лейтенант, закурить не найдется? Тот им в ответ (надо же такое сказать): «Я по средам не подаю». Тогда подали ему. Точнее - поддали. Вытряхнули из рубашки. Повесили "фонарь". Из кармана рубашки достали деньги, а уходя, сунули ее в урну, что стояла у магазина. Я посоветовал Макушину, хотя он и не курил, впредь носить с собой сигареты.

КВАРТИРА

Ура! Я получил квартиру. Первую за свою службу. Поэтому, на­верно, на первом этаже. Через год я перебрался выше. А пока и этой был рад. Мне квартиру предлагали и раньше. Уж очень начальник тыла дивизии Владимир Ильич Исаков (будущий начальник тыла Вооруженных Сил) хотел мня осчастливить жильем, но очень уж далеко. Я тогда отказался. Теперь я живу рядом с батальоном. Окна кварти­ры выходят прямо на парк. Пейзаж не впечатляет, это конечно, не вид на море, но все-таки. Строили военные строители. Качество сами знаете. А не знаете, так спросите.

АЛКАШИ

Новый 1985 год начался спокойно. Ничто не предвещало начала перестройки и гласности. Один за одним уходили в иной мир генсе­ки. Народ скорбел. Особенно по Брежневу. Тогда, когда он умер, сообщили не сразу. Сначала пришла шифровка. Ее смысл заключался в повышении организованности, дисциплины, усиления контроля за ка­раулами и личном составом. Мы чувствовали, что это неспроста. Правда, информация о смерти просочилась в войска, но ей полнос­тью не верили. Сообщение пришло ближе к ночи. К утру приказано было обозначить скорбь личного состава. Замполит был в панике: где ночью достать черный материал, чтобы сделать ленты на флагах, а в углах брежневских портретов черной лентой уголки? Выход подсказал ему я. Надо взять черные чернила или тушь, развести в воде и покрасить разорванные на ленты пару солдатских простыней. Работа закипела. Утром замполит был отмечен начальником политического отдела дивизии за пред­приимчивость и нестандартный подход к делу государственной важ­ности.
Но кто мог тогда подумать, что со смертью Брежнева уйдет це­лая эпоха? А эта перестройка, которая потом перешла в перестрел­ку и геноцид нашего народа. А эта совершенно тупая борьба с пьян­ством и алкоголизмом, которая началась в 1985 году и тихо почила в бозе...
В армии пили, как везде. Но с поправкой на армейские усло­вия. Да и проявления алкоголизма у людей были весьма разные.
Когда я прибыл в батальон, то на третий день, при проверке наличия в строю офицеров, обнаружил отсутствие капитана Сафронова. Комбат тогда сказал мне, чтобы не обращал внимания, это у него обычное дело. Оказывается, этот капитан был алкоголиком. Но за полтора го­да, что я с ним прослужил, я его не разу не видел пьяным. Да и не только пьяным, я его не видел даже в состоянии после «будуна». Сафронов всегда был подтянутым, поглаженным, побритым, наду­шенным, с начищенными сапогами. Он хорошо знал технику. И связи и автомобильную.
Когда-то он был командиром учебного взвода. Дослужился до капитана. Потом водка стала делать свое дело. Его наказывали по командирской и партийной линии. Не помогло. Его назначили с пони­жением в должности в учебно-боевую роту. Он пил. Его исключили из партии. Он пил. Но пил только дома. Каждую неделю его два-три-четыре дня не было на службе. Это он пил дома с женой на пару. Они про­пили дома все, что можно. После запоя он прибывал на службу. Све­жий, как огурчик. Покомандует пару дней и опять в запой. Раз пять на него посылали документы на увольнение. Они доходили до главкомата сухопутных войск и возвращались назад. Резолюция была всег­да одинаковая: «Воспитывайте!». И только в конце 1986 его уволили. Устроился работать на же­лезнодорожный узел связи. Там продержался недолго. Затем обнару­жили у него цирроз печени. Стал он инвалидом и куда-то пропал из поля зрения.
Другой, командир учебного взвода старший лейтенант Левакин, был тихим алкоголиком. Он пил по вечерам после занятий. Понемногу, но практически каждый день. Для запаха. Пошли взыскания. Исключили из партии. Но регресс продолжался. Стал из ресторанов попадать в комендатуру. Судили офицерским судом чести. Я был за увольнение, остальные члены суда против. Убедил их в том, что ал­коголизм не лечится. Убедил их в том, что если Левакин не держится за армию, то почему армия должна держаться за него? Уволили. Он потом писал апелляции, просил восстановить в ар­мии. Приезжали комиссии. Смотрели мои документы: протоколы аттес­тационных комиссий, суда чести. Решение об увольнении поддержали. На следующий год после увольнения, при очередном затуманива­нии мозгов он, отправив телеграмму жене на юг, где она отдыхала от этого кошмара, повесился.
Много возились с начальником склада НЗ прапорщиком Корниен­ко. Этот тоже пил. А когда пил, то, в отличие от Левакина, стано­вился буйным. Его на суде чести прапорщики выгораживали, мол ис­правиться. Но аттестационная комиссия решила уволить. Что и было сдела­но. На следующий год после увольнения он, в результате пьяного психоза, повесился в туалете.
У меня был помощник по спецаппаратуре. После Гудимова прис­лали. Старший лейтенант. Прибыл из ГСВГ. Работать с ним было не­возможно. Демагог. Решил, как-то, с ним побеседовать. Логику его проверить, ход мыслей. Начал с детских вопросов, что первично, а что вторично - слово или дело, знания или навыки, яйцо или курица. Из беседы я понял, что с головой у него не в порядке. И крупно. Держать его на такой ответственной должности было опасно. Он был женат, но с женой не жил. Регулярно посещал рестораны. Попал в комендатуру раз, другой. Я его представляю к увольнению. Докумен­ты возвращаются. Я второй раз. Результат тот же. Пользуясь тем, что в дивизию прибыл с комиссией начальник управления кадров округа, напросился к нему на прием. Пришел к генералу и прошу его объяснить мне, почему он дважды вернул пред­ставление. Он мне в ответ, что мало взысканий, молодой офицер, может образумится. Тогда я прошу генерала побеседовать с этим офицером. Он бе­седовал с ним больше часу один на один. Потом я зашел к кадрови­ку и услышал ответ-вопрос: «Он, этот старший лейтенант, похоже, не в своем уме!». Я даю ему личное дело офицера. Там написано, что, будучи в ГСВГ, он получил сильнейшее отравление бытовым газом. И что у не­го в пазухах головного мозга остался газ. Там было все написано по-медицински, я терминов не помню, но смысл был такой. Прочитал генерал, задумался. А утром мой помощник снова отличился в ресторане. Тут уж я пошел к генералу с уже написанным новым представлением и убедил его подписать. Кадровик подписал. Нарочным это представление я отправил в округ и через месяц пришел приказ об увольнении. Этот алкаш начал писать на меня жалобы во все адреса: Ми­нистру Обороны, Главкому, командующему, комдиву, в особый отдел, редакции газет «Красной звезд», «Правда», и, что меня больше всего по­разило, в газету "Аргументы и факты" и 8-й отдел дивизии. Приезжали, смотрели документы, беседовали с ним. Вывод по нему был примерно таков: «Это ошибка природы!». Вывод по законности увольнения: «Правильность принятого решения не вызывает сомнения».
Водка еще никого не выравнивала - только сгибала.

ПРИГОВОРИТЬ К РАССТРЕЛУ

Стою на вокзале. Жду прихода поезда из Новосибирска с оче­редным проверяющим. Рядом стоят несколько офицеров из 14-й от­дельной армии ПВО. Они тоже кого-то встречают. Слышу разговор. Один из офицеров - ПВОшников рассказывает, что в одной из радиолока­ционных рот было очень плохо с дисциплиной. Рота эта стояла в глухой тайге. До ближайшей железнодорожной станции с десяток верст. До ближайшей деревни не ближе. Развлечений и культурного досу­га - никаких. Солдаты, видимо, были представлены сами себе. Пьянки, драки стали обычным делом. Рота была на самом последнем месте в части по дисциплине. Но тут по замене приезжает новый замполит роты. Глубоко вникнув в обстановку он делает вывод, что тут обычными приемами состояние воинской дисциплины не поднять. Тут нужны революционно-драконовские меры. Свои предложения он до­ложил командиру роты. Тот вынужден был согласиться
На очередной вечерней поверке, проводимой лично команди­ром роты, последний, после доведения текущих приказов, зачитал Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР о том, что в отдельных подраз­делениях ПВО с целью поддержания воинской дисциплины создаются военные трибуналы в составе командира роты, замполита и старшины. Личный состав принял это сообщение спокойно. Мало ли приказов об осуждении военнослужащих до них доводят, мало ли разносов делал командир роты с замполитом, мало ли угроз они слышали в свой ад­рес: посажу, посажу! Да и спать охота...
... Через пару дней в роте произошла очередная пьянка и дра­ка. Зачинщиков нашли быстро. Два совершенно обнаглевших "дембеля" и не думали отпираться: да, мы, ну и что, и чего вы нам сделаете? На другое утро их вывели перед строем роты и замполит тор­жественным голосом, подражая Левитану, зачитал приговор: «Именем Союза Советских Социалистических Республик, этого и этого, за то-то и то-то, приговорить к расстрелу! Приговор окон­чательный и обжалованию не подлежит!».
Стоящие в строю, конечно, не поверили, зашумели, засмеялись. Но, дальше было вот что. Приговоренных посадили в машину. Старши­на сел за руль. Замполит в солдатами-нарушителями в кузов. Командир роты пришел в комнату для хранения оружия и получил у дежурного по роте три автомата и по десять патронов на каждый ствол. И три ло­паты.
Машина уехала в тайгу. Там она остановилась. Солдатам прика­зали выкопать три могилы. Поставили их у ям. Дали очередь над их головами. Что было со штанами приговоренных рассказчик не уточнил. Командир роты приказал онемевшим от страха «дембелям» зарыть «могилы». Затем старшина посадил их в кузов машины, сам сел за руль и отвез их на железнодорожную станцию, где они только в вагоне поезда получили от старшины на руки документы о своем увольнении. Приказ Министра Обороны об увольнении выслуживших установленные сроки военнослужащих срочной службы и призыве нового пополнения вышел еще месяц назад и эти солдаты должны были быть уволены. Вот таким оригинальным способом это произошло. Слушайте, что было дальше. . .
А дальше машина с составом трибунала вернулась в расположе­ние. Там старшина сдал дежурному по роте три автомата. И еще, гад, небрежно бросил: "Почистить!". На автоматах был свежий нагар. Народ притих. Была создана инициативная группа. В тайгу были посланы наиболее преданные сол­даты. Они вернулись из тайги подавленными. Они нашли три свежезарытые могилы. Над каждой могилой на палке была бирка с коряво на­писанными датами рождения и смерти. И кучи гильз вокруг.
На вечерней поверке, когда старшина называл фамилии пригово­ренных, сержант - заместитель командира взвода, с трудом проглотив комок в горле, выдавливал из себя: «Расстрелян! Расстрелян!».
На очередной итоговой проверке комиссия, прибывшая в ро­ту, была поражена. Идеальный порядок. Солдаты отдают друг-другу воинскую честь. Все приказания исполняются только бегом. Чудеса, да и только! Проверили боевую готовность: выше всяческих похвал! Спрашивают командира роты и замполита, как удалось добиться та­ких ошеломляющих результатов? Те скромно отмалчиваются.
Только в доверительной беседе с одним из проверяющих ка­кой-то из молодых солдат сказал:
- У нас тут строго, чуть что - расстрели­вают!
- Как расстреливают? Ты что мелешь!
- Да, расстреливают, а Вы что, не знаете?
И что было в результате? Командир роты пошел на повышение, а замполита перевели в другую роту... Я так и не понял - это был анекдот или правда. К перрону подходил поезд и я пошел встречать своего проверяющего.

КАК ОБМАНЫВАЛИ ЗАПАД

Горбачев хотел быть исторической личностью. Он хотел и стал человеком года, а также самым лучшим венгром, чехом, поляком и немцем. А в результате стал самым плохим русским. Он лизал задницу всем, кто этого просил. Особенно американ­цам. Эта политическая марионетка была готова выполнять любую при­хоть своих западных хозяев. И эти хозяева, как-то раз, потребовали не пугать их количес­твом дивизий, имеющихся у нас. Горбачев приказал военным принять меры. Военные пошли на хитрость. Они переименовали все учебные дивизии в окружные учебные центры. Нашу 56-ю учебную ленинградско-пушкинскую, орденов таких-то и таких-то (не помню), дивизию переи­меновали в 465-й окружной учебный центр по подготовке специалистов мотострелковых войск. Кроме наименования в дивизии ничего не из­менилось. Штатная структура осталась прежней.
Дивизии, которые содержались сокращенными стали называть ба­зами хранения вооружения и военной техники (БХВВТ). Командиров полков переименовали в начальников от­делов хранения. Остальное осталось прежним. То есть, изменив наз­вания соединений, Министерство Обороны спасло их от горбачевского ножа. Надолго ли? Как показала история, всего лишь на несколько лет. Но уже тогда, в конце 80-х годов база хранения в Степном стала резать танки. Они не справлялись со сроками. Тогда эти тан­ки своим ходом гнали к нам и рембат резал их на куски и сдавал на металлолом. Новые танки!

Я - КОМАНДИР ВОЙСКОВОЙ ЧАСТИ

Всю вторую половину 1985 года Воробьев занимался пробива­нием себе должности в Кемеровском Высшем военном командном училище связи. Том самом, в котором до поступления в академию служил командиром роты курсантов. Дело это было трудное. Комдив и на­чальник политического отдела были о нем не лучшего мнения и дол­го не подписывали на него представление. И, все-таки, его труд увенчался успехом. Пришел приказ о его переводе и Воробьев в на­чале 1986 года уехал в училище на должность командира батальона курсантов. Там он дослужился до полковника. А когда в стране ста­ли организовываться коммерческие структуры, то он написал рапорт, уволился и ушел в эту самую коммерцию. Но это было позже.
А пока я временно принял от него хозяйство. До прибытия но­вого командира. Шла отчаянная борьба за должность. Москва хотела направить выпускника академии. Управление кадров имело на этот счет свою кандидатуру. Управление связи - несколько, в том числе и мою. Спросили мнение командира дивизии. Генерал-майор Лепешкин сказал, как отрезал: «Только Лукина!».
Я прошел собеседование в управлении кадров округа. Затем бе­седа - экзамен у заместителя командующего округом генерал-лейте­нанта Дымбовского. В апреле 1986 года я был назначен командиром 578-го отдельного учебного батальона связи (войсковая часть 01321). Начальником штаба стал командир 1-й учебной роты связи капитан Ряб­чиков. Не лучший вариант, но другого не было. Через год я отпра­вил его учиться в академию.

СТИХИЯ ТЕХНОКРАТИЧЕСКАЯ И ПРИРОДНАЯ

Одно время было модно готовить так называемые офицерские экипажи. То есть, экипаж какой-нибудь станции целиком состоит из офицеров. Регулярно, при контроле хода боевой подготовки, этот вопрос проверялся. Вот и сейчас начальник отдела боевой подготов­ки управления связи округа полковник Кривенко решил проверить па­ру офицерских экипажей по развертыванию станций. Выбор пал на мой экипаж и еще на экипаж офицеров из второй учебной роты.
В мой экипаж по развертыванию и подготовке к работе радиорелейной станции Р-409 входили: начальник штаба капитан Сергей Васильевич Рябчиков, заместитель командира батальона по политчасти майор Евгений Васильевич Краевский, заместитель командира по вооружению капитан Михаил Евтифеевич Старостин и какой-то очередной зампотылу.
Краевский, вообще-то, был чистый танкист. Он закончил Харьков­ское танковое училище. Его потом сменил майор Ермолаев, закончив­ший училище имени Верховного Совета РСФСР. Ну какой из кремлев­ского курсанта связист? Это все к тому вопросу, что политические работники могли управлять всем, чем партия прикажет. Тыловик по­нятно, что не связист. Старостин, да Рябчиков составляли основную связистскую силу. Причем, Старостин на должность зампотеха пришел совсем недавно. Его предшественник капитан Гусев уехал по замене на Север, где стал служить в военно-строительном управлении ми­нистерства связи СССР. Я уже говорил, что тогда было модно чуть ли нее в каждом гражданском министерстве и ведомстве иметь свои войска. Кстати, мы никогда не спрашивали суть дела, но в личном деле Гусева в разделе о составе семьи была запись, что его дочь погибла "в результате отделения головы от туловища".
Старостин был худощав, энергичен, с резким голосом. У него были бесцветные глаза и очень светло-русые волосы. Он обладал удивительным даром: как только кто-то начинал вести разговор о выпивке, как Михаил Евтихеевич тут же возникал из небытия. Он как кот ходил кругами вокруг собирающейся выпить компании и пытался ненавязчиво "упасть ей на хвост". Это его дар заметили все. Даже эксперимент проводили. Все подтвердилось. Имеет дар, и все тут! Один раз на проверке по автомобильной подготовке он нас сильно рассмешил. Достался ему билет, где одним из вопросов было: ус­тройство КШМ. Старостин радостно толкает меня в бок: «Надо же, ав­тослужба округа, какие молодцы, даже для связистов придумали спе­циальные вопросы!». Старостин поднимает руку и просит разрешения ответить без подготовки. Проверяющий удивленно разрешает. Зампотех выходит к столу руководителя и резким и громким голосом начи­нает докладывать: «Командно-штабные машины предназначены для обеспечения связи в тактическом звене управления…». Проверяющий полковник пару минут слушал Старостина, а затем его остановил. Последний решил, что полковник за его отличный от­вет не стал слушать до конца. Сейчас, мол, поставит пятерку и от­пустит с богом.
Но обстановка резко изменилась. Проверяющий посмотрел на со­держание старостинского билета и рассмеялся: «Вы мне, товарищ капитан, расскажите пожалуйста назначе­ние КШМ - кривошипно-шатунного механизма, а не КШМ - командно-штабной машины». Надо было видеть, как быстро изменилось лицо Старостина... Ну, а про начальника штаба и тыловиков вы уже знаете. Так вот, на­ша задача заключалась в том, что надо было проехать пятьдесят метров до места развертывания, поднять две антенны, заземлить и запитать станцию, проложить соединительный кабель, проверить средства свя­зи на исправность и доложить о проделанной работе проверяющему.
Итак, время пошло и работа закипела. Кривенко не стал наблю­дать за нашим метанием по площадке. Он ушел в штаб. А у нас са­мой сложной работой было развернуть антенну. Для этого надо было задействовать четыре человека. Причем один-два из этой четверки обязательно окажется не связист. Вот он нас чуть и не подвел. Только-только успели мы развернуть станцию, как я пошел и доложил Кривенко. Он остановил секундомер и обошел все элементы стан­ции с целью обнаружения недостатков. Был сильный ветер. Одна из антенн стала медленно, но верно наклоняться в сторону. Мы с тре­вогой следили за этим процессом. Кривенко неспешно обошел станцию, проверил заземления. У нас в голове вертелись две мысли: первая - чтобы он не заметил наклона. В этом случае дается время на устра­нение недостатка. И это время прибавляется к общему времени. Или снижается оценка на один бал. И вторая мысль, самая короткая - как бы не упала! Наконец, проверяющий оценил нашу работу на чет­верку и медленно двинулся в штаб. Мы с изрядной долей напряжения одновременно следили за ним и антенной. Как только он завернул за угол, как из наших уст вырвался вздох облегчения. Но этот вздох потонул в звуке грохнувшейся на землю 16-ти метровой антенны.
Второй случай с падением антенны, точнее антенн, произошел на тренировке по связи. Мы находились в запасном районе. Работали уже второй день. Погода была теплая, солнечная. И тут буквально за пятнадцать минут небо затянуло тяжелыми свинцовыми облаками. Поднялся сильный ветер. Лес угрожающе зашумел. Ветер набирал си­лу. Наконец он стал ураганным. Такого я никогда ранее не видел! Я сидел с начальником связи дивизии в машине – ПУУС: пункте управ­ления узлом связи и с опаской наблюдал через открытую дверь на небо и лес. А там такое крутило! Через мгновение напор ветра стал такой сильный, что машину стало качать из стороны в сторону. На­чальник связи выскочил из кунга и понесся к своей «Волге». Он за­вел машину и загнал ее глубже в лес. Это с перепугу. Надо было в поле гнать, а не в лес! Как только он вернулся в ПУУС, как начали валиться деревья. Мы закрыли дверь кунга и выключили электричество. И тут одно де­рево переломилось и упало прямо на нашу машину. Хорошо еще, что на кунг, а не на кабину или двигатель. Тут до шефа дошло, что он натворил. Но бежать к «Волге» он уже не мог: от удара ствола дере­ва дверь подклинило.
Через минуту все затихло. С трудом выбравшись из машины на­чальник связи кинулся к «Волге». Она, к счастью, не пострадала. Личный состав был цел, но пять антенн упало. После тренировки я позвонил в округ начальнику 4-го отдела уп­равления связи штаба округа полковнику Горбулинскому и, доложив обстановку, просил списать вышедшие из строя антенны. Горбулинский перечис­лил мне необходимые документы. Основным из них он назвал справку из областного гидрометцентра о скорости ветра свыше 35 метров в секунду. Документы мы собрали. Однако такую справку в гидрометцен­тре не дали. Там сказали, что при таком ветре крыши с домов сно­сит. Этого, якобы, в Омске не зафиксировано. Пришлось ехать туда самому. В результате переговоров была рождена справка о том, что именно в том месте, где мы стояли на тренировке, именно в то вре­мя скорость ветра была свыше 33-х метров в секунду. Большую цифру начальник этого центра не мог написать ссылаясь на свою партийную совесть.
Горбулинский списал антенны, сказав при этом что за его бытность никому в округе не удавалось добыть такой справки. Да и скорость в 33 или 35 метров в секунду не такая уж и большая. Кстати, о «Волге». Ее начальник связи дивизии подполковник Колбасов приобрел на чеки, которые он привез из Афгана, когда служил там военным советником. Машину он выбирал в Новосибирске. Оттуда ее перегнали в Омск. И вот Колбасов делает первую поездку самостоятельно. Дело в том, что ранее он никогда не садился за руль. Как дали в училище права, так и до этого времени он своей машины не имел. Он мне рассказывал эту историю так: «Еду медленно по городу. Машина дергается, навыков в вождении никаких нет. Обгоняют меня и справа и слева. Многие сигналят, некоторые крутят у виска пальцем. Нервы у меня на пределе. Еле добрался до дому. Подрулил к подъезду и выключил зажигание. Уфф! Однако, машина не заглохла. Я чувствую вибрацию двигателя. Коснулся рукой приборной доски - не вибрирует! Тут я бросил взгляд ниже: боже мой! Да это же у меня коленки дрожат. . .
А чтобы закончить тему, расскажу еще одну историю. Один офицер из запасной дивизии купил в военторге Новосибирска машину – «Жигули». Пригнал ее в Омск. Тогда вся трасса между Омском и Ново­сибирском не была покрыта асфальтом. В некоторых местах грязь после дождя была до уровня бампера машины. Вот в таком грязном состоянии он и заехал в городок. От дежурного по парку он мне позвонил и попросил разрешения в автопарке на эстакаде помыть машиу. Я дал на это дело свое добро. И тут случилось непредвиден­ное. Как только машина заехала на эстакаду, пробежал несильный порыв ветра. Но этого ветра хватило для того, чтобы стоящий ря­дом огромный тополь переломило пополам. Отломившаяся часть дерева падает поперек машины на крышу. Водитель не успел даже выйти из нее. Ствол остался висеть на по­ручнях эстакады. Если бы их не было, то дерево проломило крышу до сидений. А так крыша достала только до головы владельца не повре­див ее.
Когда я пришел в парк моему взору открылась безрадостная кар­тина: разбитая, новая, еще с транзитными номерами машина и стоя­ний возле нее расстроенный владелец. На мой вопрос о том, застрахована ли она, хозяин металлоло­ма отрицательно покачал головой. И сказал: «Лучше бы ты меня в парк не пустил».

УРАГАННЫЙ ПОНОС

Прошу извинение за эту главу, но это тоже было. Причем два раза. Причем у всех, кроме меня.
Первый раз это случилось на партийной основе. В нашем учебном центре про­ходила партийная конференция. Были приглашены около трехсот ком­мунистов - наших делегатов и ряд офицеров - коммунистов из штаба округа. Конференция такая проходит один раз в два года. Шла она весь день. Перед обедом мне вручили листов на пять проект поста­новления партийной конференции. Мне почему-то все время доверяли на партийных конференциях и партийно-хозяйственных активах зачи­тывать проекты постановлений. Я себя никогда к ораторам не при­числял, да и дикция не очень, чтобы. . . И акцент у меня какой-то ливаново-шифринско-капелянский. Но начпо мне регулярно давал эти бумаги со словами: «Это тебе, Евгений Васильевич, важное партийное поруче­ние, смотри не подведи!».
И вот, чтобы не подвести, я вместо обеда пошел в курилку и стал изучать проект. А бутерброды, купленные в буфете, взял с со­бой.
Обеденный перерыв был объявлен короткий, минут сорок. Для делегатов в спортивном зале были накрыты столы. Всего штук сто. Военторг постарался! Столы ломились от деликатесов. Деньги за обед делегаты сдали за несколько дней до начала конференции.
Перерыв прошел быстро. Народ стал стекаться в зал и через несколько минут партийный форум продолжил свою работу. В конце конференции я отважно выполнил партийное поручение. Исполнив пение партийного гимна мы мирно разошлись и разъехались по домам. Время уже было позднее. А через несколько дней в разговоре со своими коммунистами - делегатами партийной конференции я случайно узнал, что всю ночь они после этого важного партийного мероприятия провели в местах не столь отдаленных - в туалетах. Так сказать, на партийной осно­ве. Причем все!
Еще через пару дней ко мне зашел оперативный уполномоченный особого отдела. Оказывается, что этому недугу были подвержены все делегаты конференции. Поголовно! Все те, кто откушал со стола военторга. Чекисты стало подозревать в этом злой умысел, направленный на срыв партийного форума. Уж что они в результате нашли - не знаю. А второй случай произошел в поле. На очередной тренировке по связи, в последний день ее проведения, старшина привез обед. Все пообедали, я тоже. После обеда поступила команда на конец трени­ровки и возвращение на зимние квартиры. Я дал команду сворачи­ваться. Машины вытянулись в колонны. Начали движение. Проезжая вдоль картофельного поля я по радио дал вводную: «Съехать с трас­сы, вытянуть колонну вдоль картофельного поля и прямо на грунто­вой дороге развернуть узел связи». Может же в боевой обстановке сложиться такая ситуация? Может!
Работа закипела. Народ был обученный. Через тридцать минут на моем рабочем месте - пункте управления узлом связи зазвенели телефоны. Я принял доклады и через некоторое время хотел проверить качес­тво всех телефонных радио и радиорелейных каналов. Вызываю одну машину, не отвечает, другую - тоже, третью - та же картина. И так все. Ничего не пойму! Очень рассерженный я покинул ПУУС и напра­вился по машинам. И тут мне стало не по себе. Пусто! Во всех ма­шинах пусто! Ни одного человека! Все настежь! Все отсеки открыты! Оружие, секретная аппаратура и документы брошены! Господи, где люди-то? Ну не испарились же?
Я в недоумении озираюсь по сторонам. И вижу поднимающегося из-за картофельной ботвы своего начальника штаба. Он виновато смотрит на меня и застегивает в нужном месте галифе. Обозрев го­ризонт, я стал видеть в ботве офицерские, прапорщицкие и солдат­ские головы. Вот это да! Что случилось? Оказывается у всего лич­ного состава один и тот же симптом. Тот, что см. выше.
Я приуныл. Дизентерия - это большая неприятность. К тому же в такую жару. В голове сразу созревает план. Везти эту ораву «дристунов» в городок нельзя. Надо в поле создавать карантин. Ста­вить палатки, организовывать быт личного состава и, главное, хо­рошее медицинское обеспечение. Вот только почему меня не разобрало? Ведь питался со всеми? Это осталось для меня загадкой. Как и то, что просидев в поле до утра и не обнаружив больше никаких повторных признаков болезни у личного состава я, посоветовавшись с врачом, решил вернуться на зимние квартиры.
Зампотылу, начпрода, поваров и старшину я наказал. На всякий случай.

СДАЧА ЭКЗАМЕНОВ В АКАДЕМИЮ

Чтобы не ездить для поступления в сами академии кандидаты от Сибирского военного округа сдавали экзамены на базе нашей диви­зии, потом переименованной, как вы помните, в окружной учебный центр. Те, кто поступал в Военную Краснознаменную академию связи имени Буденного академию связи сдавали экзамены на базе моего батальона. Кстати, вы не знаете, почему перед главным корпусом академии связи имени Буденного стоит памятник Василию Ивановичу Чапаеву? Он что, и в академию связи тоже поступал? Не знаете? Странно, никто не знает.
Прибывали офицеры-кандидаты в Омск за пару недель до экзаме­нов. Жили они на базе общевойскового училища, а готовились и сда­вали экзамены у меня. Для этого им выделялись классы, секретная и несекретная литература, техника связи. Готовность всего этого проверялось специальной комиссией из Москвы. Замечаний ко мне на этот счет никогда не было. Наоборот, подготовка учебно-мате­риальной базы батальона к приему государственных экзаменов комис­сиями всегда отмечалась в лучшую сторону по сравнению с другими частями, на базе которых сдавали экзамены кандидаты в военные училища.
Затем проверку этих же вопросов осуществляла приемная комис­сия из академии. К приезду этой комиссии я выставлял свою аппа­ратную закрытой связи непосредственно в общевойсковое училище. Там находился штаб руководства всеми приемными комиссиями.
И вот наступает волнующее время - экзамены! Бледные кандида­ты толпятся у дверей учебных классов в ожидании своей очереди. Это честные. А другие в это время сидят на телефонах, где звонят своим «протеже» в надежде получить исчерпывающую информацию о предварительной «договоренности» по успешному приему экзаменов. В ход идет все: подарки, связи, спаивание конкурентов-абитуриентов, а потом сдача патрулю кандидата, кражи удостоверений личности, а если повезет и партий­ного билета - все это верный способ искусственным путем сократить конкурс, то есть количество кандидатов на свое место. Правда, у связистов краж не было, а вот в других академиях такие вещи слу­чались.
Наблюдая за всем этим становиться понятно, что только часть пахарей - офицеров своим горбом зарабатывают себе место в акаде­мии. Другая, и не малая часть так называемых блатных поступают туда в результате протекции.
Мы помогали всем, кто в этом нуждался. Среди кандидатов бы­ло немало моих знакомых. При устных ответах, бывало, я приносил шпаргалки прямо на стол и подкладывал их под абитуриентскую фуражку. Иногда приходилось, узнав вопрос, сходить в секретку и перепи­сать фактуру из первоисточника. Меня пропускали в классы без проблем. Следует отметить, что вопросы на экзаменах были неслож­ные. Я сходу мог доложить по многим вопросам. Председатель комис­сии мне даже предлагал сейчас же сесть за стол и сдать экзамен. А необходимые бумаги оформить потом. Я в шутку брал билет, читал название вопроса и говорил, где есть ответ на него. Например: по этому вопросу необходимо читать «Информационный сборник по связи и автоматизации N 4» за 1986 год. Автором статьи, товарищ полковник, являетесь Вы. Краткое содержание. . . Полковник разводил руками и давал еще один билет. Я тут же отвечал. Комиссия одобрительно за­гудела.
После ответа на теоретические вопросы переходили к практике. На плацу стояла техника связи. Получив билет кандидат залазил в станцию, аппаратную или командно-штабную машину и готовился в те­чение двадцати минут. А в это время начальники станций, аппарат­ных и КШМ, сидя на траве в палисаднике, бдительно следили за дей­ствиями офицеров. Если тот начинал метаться, то они приходили ему на помощь. Так, я наблюдал, как получив билет примчался и запрыг­нул в люк БТР-50ПУМ мой знакомый, заместитель командира полка связи кадра майор Стас Прияткин. Как только его голова скрылась внутри отсека, как через пару секунд она, словно поплавок, опять появилась в люке чуть выше брони и стала вертеться за 360 граду­сов. Зная его комплекцию, я так и не понял, как он так мог кру­титься в таком узком для него пространстве? Это он искал своего инструктора - спасителя в лице начальника БТР. Увидев бегущего к нему прапорщика, Стас облегченно вздохнул и нырнул вниз.
С некоторыми офицерами, которые сдавали на базе академии эк­замены, я потом встречался в войсках. В ЗГВ я встретил полковника - начальника 8-го Управления группы, который майором сдавал экзамен в нашу академию, другого – полковника Сергея Васильевича Ионова встретил также в ЗГВ уже в должности заместителя начальника войск связи группы, который тоже майо­ром сдавал экзамены в батальоне. Были и другие встречи.
Меня часто спрашивают, почему я не поступал в академию? Что бы я Вам не объяснял по этому поводу Вы мне все равно не поверите.
Еще начальником штаба у меня было много возможностей. После окончания академии я стал бы комбатом. Я им и так стал. Мой това­рищ - начальник штаба 811-го отдельного учебного автомобильного ба­тальона майор Эрднеев, поступив в академию, прибыл по ее окончанию на должность командира этого же батальона. Если бы не поступал, то стал бы им на три года раньше. Конечно, есть возможность полу­чить в конце-концов звание полковника. Это хорошо. И служить до пятидесяти лет. Это плохо. А я не хотел служить до пятидесяти лет. Посту­пить в академию капитаном было чрезвычайно проблематично. Полу­чить в академии очередное воинское звание было невозможно. Его можно было получить только в соответствии с занимаемой до поступ­ление в академию должностью. Поэтому, зачастую, бывало и так, что офицеры, учась в академии, по срокам присвоения звания отставали от таких же офицеров, не обучавшихся в академии. Став майором в тридцать два года я имел запас по возрасту для поступления в академию. Но через пару лет у меня забрезжила должность комбата, а вместе с ней и звание подполковника, которого я получил в тридцать шесть лет. Са­диться за парту в этом возрасте мне не хотелось, кроме того, став комбатом, я получал от службы "внатяг" удовлетворение. Я вклады­вал свой труд, все свои силы в службу и видел его результаты. Мне было интересно служить! Я в этой должности с удо­вольствием себя реализовывал. Были и еще причины.

КАРАУЛЫ

Если сосчитать сколько бессонных ночей за свою службу прово­дит офицер, то наберется не один месяц. Это и учения, это и тре­нировки, это и наряды, это и проверки нарядов и караулов. Хотите классический анекдот?
Молодой часовой: «Стой! Кто идет?».
Старый солдат: «Да пошел ты. . .!».
Молодой часовой: «Стой! Стрелять буду!».
Старый солдат: «Стою».
Молодой часовой: «Стреляю...».
Когда начинают нести караульную службу молодые курсанты, то в учебном центре количество самоволок через территорию постов рез­ко сокращается. Все самовольщики знают, что эта молодежь, получив первый раз в жизни автомат и патроны для охраны объектов, непременно считает, что именно в его смену произойдет что-то страшное и надо обязательно стрелять. И стреляют же! Стреляют в пулеуловители при разряжении или заряжании оружия. Это несмотря на то, что делается все это под контролем должностных лиц. Стреляют в пар­ках, чтобы остановить водителей, которые поз­дно приехали или рано выезжают. Уходят с постов, чтобы рассчи­таться с обидчиками. И расстреливают их, а заодно и невинных. Просто уходят с постов, чтобы убежать из армии с оружием. Всякое в армии бывает. У меня, насколько я помню, пару раз стреляли в пулеуловитель, пару раз в воздух для задержания нарушителя и один раз стрелял начальник караула. Этот, лежа в комнате начальника караула на топчане, решил потренироваться в прицеливании. Он достал из кобу­ры пистолет и стал "держать мушку", используя в качестве мишени портрет, висящий над дверью в комнату бодрствующей смены. Этот портрет был Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева. И, надо же такому слу­читься, шарахнул ему прямо в пегий лоб. Точно посередине. Особист его потом затаскал. Не хотел ли он после такой тре­нировки осуществить стрельбу по живой мишени? А?
Однажды, когда я ходил дежурным по караулам, я попал на со­вершенно неподготовленный караул от танкового полка. Какие только команды я не услышал от них:
-Стой! Сюда нельзя!
-Стой! Кто идет?
-Идет начальник караула.
Несколько секунд молчания, потом:     -А еще кто?
Ну вот. Вы даже не улыбнулись. Для этого надо знать устав.
А однажды вечером в учебном центре поднялась страшная сума­тоха: пропал часовой. С оружием. Новый караул принимал пост на территории парка учебного мотострелкового полка. Смена пришла на пост и не обнаружила часового.
А что предшествовало этому. С этим парком граничил парк учебного ремонтно-восстановительного батальона. Там два дежурных по парку (старый и принимающий наряд) осуществляли сдачу и прием наряда. После проверки доку­ментации и имущества в помещении дежурного по парку они пошли ос­матривать порядок на территории. С собой старый дежурный по пар­ку взял своего дневального. И вот они идут, осматривая территорию и объекты парка, и тут новый де­журный по парку видит лежащий на территории танковый "палец". Это такой металлический прут, которым соединяют траки на гусеницах. Он дает команду старому дежурному по парку: «Убрать!» Старый дежур­ный по парку показывает своему дневальному на "палец" и коман­дует: «Фасс!».
Дневальный, схватив железяку, убирает ее с территории свое­го парка - то есть швыряет ее через забор на территорию соседей… …И попадает точно в голову часовому, который ни столько от удара, сколько от неожиданности теряет сознание и падает в высо­кую траву. Там его и нашли. Ничего, оклемался.
А другой случай был еще комичней. Часовой на вышке решил сходить в туалет не покидая поста. Поставив автомат в угол вышки, он снял, что положено, и сел на перила. И, не удержав равновесия, прямо со спущенными штанами упал вниз. Сломал ногу. Нетрудно догадаться, что до конца службы он имел прозвище «парашютист».

ЦЕЛИНА

Говорят, что такое решение было принято Брежневым. Он рассуждал так: «Что для нас важнее - оборона или хлеб?». Потом, подумав, он сказал: «Нет! Хлеб и оборона!». С тех пор каждый год армия выделяла десятки тысяч машин и военнослужащих для формирования уборочных батальонов. Еще их на­зывали - целинные батальоны. Везде, во всех видах Вооруженных Сил, включая флот и группы войск каждую весну начинались мероприятия по формированию этих батальонов.
Вот и у нас в начале 1987 года пришла разнарядка на коли­чество машин и личного состава для уборки урожая. Смотрю свою графу: 15 машин и 17 человек личного состава, из них 15 водите­лей, 1 ремонтник и 1 связист. Многовато! Но ничего не поделаешь. Надо готовить. Чем ближе к лету, тем напряженнее идет работа. Ведь, кроме техники и людей, надо готовить полога для перевозки зерна на этих машинах, наращивать на них борта, готовить элемен­ты парка и палаточного городка со всей инфраструктурой, включая столовую и бытовки. Но это что кому достанется при распределении старшим начальником. Вообщем, работы много.
Летом каждый день проводятся совещания по этим вопросам. Вот и в тот день после совещания я приехал в батальон около девятнадцати часов вечера. И тут мне докладывают неприятную весть: травма. Солдат увезен в госпиталь. Я тут же докладываю начальнику центра. Полу­чаю от него команду разобраться и доложить обстоятельства дела.
Сначала разбираюсь с дежурным по парку. В 18 часов 30 минут в парк стал заезжать самосвал. Дневальный открыл ему ворота и машина, заехав в парк, стала занимать свое место в ряду автомобилей, находящийся на открытой площадке. В это время другой водитель, тоже самосвала, закрывал дверь своей машины. Его машина приехала чуть раньше. Эти две машины стояли всегда рядом. Так получилось, что становившийся в ряд автомобиль не вписался в свое место и прижал закрывающего дверь солдата. Тот был очень шустрым. Он сообразил, что его сейчас размажет между машинами и присел. Туло­вище проскочило, а голова нет. С содранным скальпом он выскочил из-под машины и кинулся к дежурному по парку. Дежурный посадил его в только что прибывший самосвал и погнал в медпункт. Там де­журный врач - молоденький лейтенант, перевязав ему голову, отвез его в гарнизонный госпиталь.
Приехав в госпиталь, я нашел водителя в приемном отделении. Он лежал на топчане. Медсестра обривала ему голову. Причем, почти без мыла. Солдат был в сознании и разговаривал со мной. Вторая медсестра колола ему какое-то лекарство. Дежурный врач курил на крыльце. На мой вопрос, - как состояние раненого, - он ответил, что надо снять рентген, а потом посмотрим.
И тут, как раз, пришел начальник рентгенологического отделе­ния. Он шел мимо и решил зайти в госпиталь за забытым кителем. Видя поступившего пациента он решил сам сделать снимок и описать его. Через несколько минут солдата из рентгенкабинета на каталке увезли в палату, а начальник отделения, разглядывая два мокрых снимка мне говорил: «Так. . . так... череп цел, нос сломан, челюсть имеет небольшую трещину, но это все ерунда. Так что доложи своим начальникам, что ничего страшного нет. Через три недели будет стоять в строю».
Вернувшись в батальон, я позвонил начальнику центра и доложил обстоятельства дела. А утром в кабинете раздался звонок. Звонил начальник политического отдела. Он меня огорошил. Якобы я ввел всех в заблуждение. Я пытаюсь оправдаться, а тот и слышать не хочет. Положив трубку, я выяснил причину его гнева. Вечером мой доклад, все-таки, соответствовал действи­тельности. Но ночью у раненого образовалась мозговая гематома и ему сделали трепанацию черепа: вырезали сорок девять квадратных сантимет­ров лобной кости.
Лежал солдат в госпитале пять месяцев. Я возбудил уголовное дело по факту травмы, но состава преступле­ния не было, и дело было закрыто.

ПОДОЛЬЧУК

Мой замполит майор Краевский был назначен замполитом ба­тальона курсантов Кемеровского военного командного училища связи и убыл к новому мес­ту службы, где стал служить под началом Воробьева, того самого, который служил у нас комбатом.
Вместо него прибыл капитан Подольчук. Здоровенный парень ростом под два метра, с сапогами сорок шестого размера и неподдающимися опи­санию размерами кулаков. Он быстро вошел в курс дела. Его компанейская душа требова­ла постоянного общения с массами. Он был замполитом "на своем месте". У меня остались о нем самые лучшие воспоминания. Все мас­сово-политические мероприятия он проводил с огоньком, вкладывая в это душу. Он работал со всеми категориями военнослужащих. Он ре­гулярно проводил индивидуальную работу с командирами рот и взво­дов. Те шли к нему как на экзамен. В результате такой работы ко­мандир взвода, например, мокрый выходил из кабинета замполита с твердым ощущением того, что своих подчиненных он не знает, сос­тояние дел во взводе тоже, что для армии он пока балласт и вооб­ще он зря родился на этот свет.
На следующий год я отпустил Подольчука учиться в Военно-по­литическую академию имени В. И. Ленина.
Каждый раз, когда на Красной площади проходил парад, я видел на экране телевизора в колонне слушателей военно-политической академии, в первой шеренге, правофланговым моего замполита.
Он, сосредоточенно глядя перед собой, рубил шаг по брусчатке. Далеко пойдет, думал я.

ПОЖАРЫ И ПРОЧИЕ НЕПРИЯТНОСТИ

В армии пожары происходят довольно часто. Кое-что и тушат. Больше сгорает. Я участвовал в тушении пожаров несколько раз. Дважды в училище. Первый раз нас подняли ночью и отправили тушить какие-то стога сена. Это было в Сельцах, в лагерях на первом курсе. Тогда я только поступил в училище. Второй раз в 1972 году мы всем курсом тушили лесные и торфяные пожары. Сидели в лесах двадцать три дня безвылазно. Это было уже серьезно. Затем, в ЦГВ, я с ротой, поднятой по тревоге, был отправлен тушить лесной пожар в чешском заповеднике. Работали целый день. Налазились по горам. В Омске один раз горел у нас в парке бензовоз. Вспыхнул дви­гатель. Прямо днем. Затушили. Следы пожара замели, предполагая мою реакцию на этот счет. Но я знал. Честные советские граждане (особый отдел дивизии) меня проинформировал об этом в тот же день.
Затем горел учебный корпус. Командир роты решил посветить зажженной газетой в подвале. Хорошо, что вовремя обнаружили, огонь только-только разгорался. В одной из дивизий округа в результате нарушений мер безо­пасности при сварочных работах сгорел штаб дивизии. Полностью. Только знамя вынесли, а оружие, секретка, мобилизационное делопроизводство, кодоточка - все сгорело. В Юрге, из-за желания посве­тить спичкой, сгорели склады боеприпасов артиллерийской бригады большой мощности. Там они вообще горят регулярно.
Помните, в СМИ рассказывали о двух сгоревших практически пол­ностью пассажирских поездах. Они попали в низину, где скапливал­ся газ из магистрали. В одном из поездов ехал караул из нашего округа. Он вез секретную аппаратуру связи. Караул погиб.
Один раз я горел на ПУМе. Поехали за елками. Дело было пе­ред Новым годом. За рычагами сидел наш главный танкист Краевский. Я напомню - он закончил танковое училище. Едем по лесной дороге. Разогнались. Чувствую впереди какую-то опасность. Кричу: «Стой!». Краевский вводит в действие горный тормоз. Вылезли на броню. Нос БТРа свисал над глубоким и широким противотанковым рвом, которым был обкопан полигон. Желание искать елки сразу же пропало. Реши­ли возвращаться назад. По пути выяснилось, что горючего нам, для возвращения на полевой узел связи, не хватит. Заехали в поселок на заправку. Очень перепугали тетку-заправщицу. Она наотрез отка­залась заправлять наш "танк". Так она назвала наш БТР. В конце-концов мы ее уговорили. Заправились и выехали на асфальтирован­ную трассу. И тут понемногу стал появляться очень ядовитый дым. Сначала терпимо, а потом дышать стало трудно. Решили остано­виться. Приняли вправо и сделали остановку. Дымом заволокло весь отсек. Полная темнота, ничего не видно. Я спрашиваю Краевского, что это может быть. А он не отвечает. Я протянул к нему руку, и она ушла в пустоту. Опустил руку вниз и нащупал пустое место ме­ханика водителя. Сбежал! С трудом, в полной темноте, я нащупал от­крытый люк и выбрался на броню.
На броне стоял мой замполит. В руках у него был большой углекислотный огнетушитель. Он заливал им моторный отсек. Пламя уже не было, но дыму было много. Сильно тлел свернутый брезент. Мы вдвоем закончили борьбу с пожаром и сели думать о его причине. Пришли к выводу, что тетка нам вместо солярки плеснула в бак бензину. От этого двигатель перегрелся, антифриз выгнало, температу­ра еще больше поднялась, из выхлопной трубы посыпались искры, на­чал гореть брезент. Пожурив его за то, что он меня оставил внут­ри, мы закрыли люки и пешком пошли на узел связи.
Большой пожар произошел зимой. Я в это время был на трени­ровке по связи в запасном районе. Сидим в палатке и обедаем. Ря­дом со мной ест начальник связи дивизии подполковник Пуганов. Звенит телефон. Я беру трубку. Звонил мой начальник штаба. Он докладывал, что в нашем парке горит здание аккумуляторной. Пламя сильное, кое-что успели вытащить. Прибыло восемь пожарных машин, но пока справиться с огнем не могут. Выслушав доклад я приказал Рябчикову доложить мне, когда пожар закончится. Начальник связи слышал разговор, но ничего не понял:
-Евгений Васильевич, что там случилось?
-Аккумуляторная в парке горит.
У шефа тарелка выскочила из рук, он заметался по палатке:
-И ты сидишь! Надо действовать!
-Виталий Михайлович, ведь тридцать километров, все равно не успеем, кушайте...
Не прошло и 30 минут, как снова звонит Рябчиков. Доклады­вает, что все сгорело и можно ехать, да и генерал вызывает. Картина открылась такая: здание сгорело полностью. Из него успели вытащить выпрямители и часть аккумуляторов НЗ и текущего довольствия. Всего сгорело пятнадцать аккумуляторов НЗ. Текучку я не счи­тал, это мелочи. Кстати, до Чернобыля у аккумуляторов был срок службы четыре года, а после чернобыля стал пять лет. Страна все запасы свинца в виде порошка высыпала в четвертый энергоблок.
Генерал спрашивает: «Что будем делать?». Докладываю, что акку­муляторы текущего довольствия, которым подошел срок списания, спи­шем, получим новые и заложим их в НЗ, а вместо них на текучку достанем по заводам другие. Пролетариат, мол, нам поможет. Народ и армия едины! А здание? Будем думать. А пока генерал собрал совещание и «отодрал» меня перед всеми командирами частей как помойно­го кота.
Из КЗЧ района прибыл пожарник. Этот майор провел расследова­ние и пришел к выводу, что причиной пожара была электропроводка, которая пролегала на чердаке. Снега было много. От его тяжести крыша просела. Стропила прогнулись и натянули провода, что были закреплены на них с помощью роликов. Какие-то провода не выдержа­ли и оборвались. Произошло короткое замыкание и пожар.
Все логично, учитывая, что здание было 1907 года постройки. Однако, начальник КЗЧ решил содрать с нас за материальный ущерб. Пришлось доказать ему, что срок службы этого здания восемьдесят лет и по срокам службы и по своему техническому состоянию оно должно быть списано. Тогда он уперся еще раз: «Ну, хоть за год амортизационного срока Вы должны отвечать?» «Да, - сказал я, - Если будет доказано, что здание было сдано в эксплуатацию 1 января 1907 года».
Решили миром. Здание списали. Разбирали мы его с помощью двух танков. Тросами брали простенок и с трудом, двумя машинами, цу­гом, смогли разрушить здание. Хорошо строили предки! Надежно! После того, как акт о причине пожара был составлен, подписан и утвержден, я стал искать истинные причины возгорания. И нашел, ко­нечно, хотя виновник хотел ее скрыть.
Настоящая причина пожара была в другом. Самая банальная. Прихватило батарею. Мороз был сильный. Новый зампотех капитан Владимир Иванович Зайцев, прибывший вместо Старостина, которого я отправил в акаде­мию, решил отогреть батарею паяльной лампой. Труба разогрелась, на чердаке стал гореть утеплитель. Все, пожар. Причем, классичес­кий, как в учебной литературе по противопожарному делу.
С зампотехом я потом провел разъяснительную работу. Я ему сказал, что великий кормчий председатель Мао считал, что у каждо­го поколения должна быть своя война. Он что, считает, что у каж­дого зампотеха должен быть свой пожар? Или он себя считает Зоей Космодемьянской, а сгоревшая аккумуляторная - это деревня Петрищево?
Начальник центра, узнав как решился вопрос с возмещением ущерба, сказал на своем совещании, что никак не поймет что пред­ставляет из себя командир батальона связи: или он сильно умный, или он сильно хитрый.
А еще через несколько дней загорелся штаб дивизии. Первым поднимающийся от чердака дым увидел я. Уж так получилось. Прохо­дил мимо и поднял голову на каркающих ворон. Горело прямо над той частью штаба, где размещался политический отдел. Я поднялся на­верх и зашел в кабинет начальника политического отдела. Он как раз проводил у себя совещание. Я сказал полковнику Евгению Ивано­вичу Никулину, чтобы он поскорей закончил совещание, так как на­до принимать меры. Обрисовав в двух словах обстановку я собрался выходить и услышал первую команду начпо. Знаете какая она была? Начальник политического отдела скомандовал своим офицерам: «Спасайте бумаги!».
Ну, а потом приехали пожарные машины. Поставили лестницы, по­лезли на чердак. Развернули рукава и приступили к тушению. Поту­шили быстро. Причина пожара была в окурке, что оставил солдат из комендантской роты на чердаке, где сушил постиранное обмундирование…
Так что пожары у нас происходили без жертв. А вот в от­дельном ракетной дивизионе произошло ЧП. В парк дивизиона прибыл начальник ракетных войск и артилле­рии дивизии с целью проверки готовности объектов в противопожар­ном состоянии. Этот начальник - полковник, фамилию уже не помню, нет, вспомнил – Фролов, дает вводную дежурному по парку: «Горит машина в этом боксе». Бокс закрыт. Дневальный по парку бежит к воротам бокса и начинает их открывать. Водитель пожарного тягача подъезжает к этим воротам, чтобы, как только ворота будут открыты, зацепить условно горящую машину и вытащить из бокса в безопасное место. Но территория пар­ка была покрыта льдом. Пожарный тягач при торможении потащило юзом и бампером машины прижало к воротам дневального по парку. Размозжило солдату весь таз вместе со всеми внутренностями. На следую­щий день он умер в госпитале.
А в 377-м учебном танковом полку при выполнении упражнения на танкодроме курсант механик-водитель отклонился от трассы и сбил электрический столб. На танк упали провода. Сержант-инструктор вылез из танка и принял решение сбросить провод с брони. Он на­шел, как ему показалось, достаточно сухую палку и зацепил ею про­вод. Как только провод оторвался от брони сержант повалился за­мертво.
Танкисты, вообще, часто отклоняются от трассы по различным причинам. В ЗГВ на полигоне Ютербог танк даже заполз на железно­дорожную насыпь и столкнулся с немецким поездом. Погибли люди.
Другой случай опять произошел в этом же полку. На танковой директрисе оборудованы препятствия. Для контроля преодоления этих препятствий выставлялись солдатики. Они на бумажках писали номер танка и ставили плюсы или минусы. Прошел танк препятствие – плюс, не прошел - минус. Одним из препятствий был колейный мост. У это­го моста был поставлен контролер. Заезд по какой-то причине задер­жался и солдат прилег рядом отдохнуть. И заснул. Началось вождение. За рычаги сел курсант и начал движение. Инструктор здесь не полагается. На финише засекают время выполне­ния упражнения, а потом собирают бумажки от контролеров прохожде­ния препятствий. Затем данные обобщают и выставляют оценки.
Курсант на танке боялся колейного моста. И, вроде, невысокий, свалиться с него не опасно, но все-таки боязно. Да и контролера не видно, наверно отошел куда-то. Курсант принимает решение и объезжает колейный мост стороной. Прямо по так и не проснувшему­ся солдату. Всмятку.
Гибли солдаты и при выполнении сварочных работ. Опять у тан­кистов. Что-то где-то коротнуло и сварщик в парке был смертельно травмирован током. У химиков повесился курсант-грузин. Товарищи его обвинили в краже часов. Уж не знаю, правда ли это, но грузин был гордый и не вынес этого. Все думали, что он сбежал. Искали на вокзалах, пос­лали гонца домой, а он висел на дереве прямо за казармой. Нашли по запаху.
Другой курсант из учебного мотострелкового полка повесился на болоте в Светлом. Причину уже и не помню. В учебном ремонтно-восстановительном батальоне один офицер ударил столовым ножом в живот другого. Это было в общежи­тии. Выпили крепко и повздорили. У офицера рана воспалилась. Он несколько дней лежал в комнате общаги. Этот случай участники пьянки хотели скрыть. Да и травмированный тоже. Все думал, что пройдет. Но воспаление росло. Пришлось обращаться к врачу. Поздно. Перитонит сделал свое дело. Офицер погиб. Командир батальона ма­йор Беляев переживал очень сильно. Только ленивый начальник его не пинал.
В коченевском учебном батальоне связи произошел трагический случай. Там была выделена команда курсантов для разгрузки мебели, которая поступила на адрес КЭЧ по железной дороге. Курсанты еще не приняли военной присяги. Они прибыли на железнодорожную ветку и приступили к разгрузке вагона. По мере работы вагон становился легче и покатился. Колодок под колесами не было. Один из курсан­тов подхватил валяющуюся доску и побежал к передним колесам. И там положил ее перед вагоном на рельсы. Вагон наезжает на доску, она изгибается, да так, что цепляет за ремень курсанта и кидает его перед вагоном. А вагон уже приблизился к стоящему на этом же пути составу. Курсанта раздавило между кулаками вагонов. Траге­дия. Только призвали парня и такая нелепая смерть. Скандал был грандиозный. Представление на увольнение командира батальона, на­рочным, самолетом отправили в Москву. Комбат прослужил девятнадцать лет и был уволен без пенсии и с «волчьим» билетом. Потом он водил в Новоси­бирске троллейбус. А могли и судить.
Многолетний анализ гибели людей привел меня к выводу, что девяносто процентов смертей происходит из-за нарушения мер безопасности са­мим погибшим и плохой организации службы и контроля за личным составом. У солдат по молодости и при отсутствии жизненного опыта появ­ляется позиция: со мной этого произойти не может! Да и чистой ду­ри много.
В "Красной Звезде" был напечатан очень, на этой счет, харак­терный пример. Там солдат по приказу зампотеха части вырезал на картонке трафарет. Затем, по этому трафарету, нанес текст на ка­нистры с антифризом. После работы он из одной канистры налил се­бе антифиризу и выпил. Хотел побалдеть. Умер в муках. Знаете, что было на трафарете: «АНТИФРИЗ - ЯД!».

ПОКАЗУХА

Наш командующий округом генерал-полковник Калинин часто про­водил на базе нашего учебного центра показные занятия. Мы показы­вали технику дивизии, показывали объекты учебно-материальной ба­зы, показывали как в поле должен размещаться целинный батальон, показывали образцовый стационарный пункт приема личного состава, готовили сборы командиров частей округа и многое другое.
Летом у нас была опять показуха. Готовили образцовый запас­ной район. Делали это на базе 448-го мотострелкового полка кадра. Командир полка подполковник Чижиков. Работали с мая по середину июля. Мне достался командный пункт полка: сырое подземное помеще­ние с рядом комнат и большим залом. Пришлось делать хороший ре­монт. Затем менял полностью электрическую и связную проводку. Устанавливал мебель. Готовил документацию и многое-многое другое.
Занятия проводил лично командующий. Пришлось в поле выгнать узел связи. Развернуть около КП полка. Абонентская сеть была очень разветвленной, да и расстояния большие: учебных точек и мест было много. Показуха шла два или три дня. Замечаний к нам не было. После нее в округе был Военный Совет по возвращению из кото­рого генерал Кормильцев привез мне от командующего Грамоту. Су­нул в руки со словами: «На, заслужил!».
А как-то мне в дивизии вручили ценный подарок - радиоприем­ник. Через пару месяцев командующий вручил мне точно такой же приемник. Дома очень удивились однообразию моих наград. По-моему, в этом году командующий округом генерал-полковник Кали­нин был назначен командующим ВДВ, после чего пошел с повышением. Он стал командующим Московским военным округом. В 1991 году, при потере политической ориентировки в период известных событий, был снят с должности и уволен.
На должность командующего нашим округом был назначен генерал-лей­тенант, а затем генерал-полковник Борис Евгеньевич Пьянков. При­был он с должности заместителя командующего Одесским военным ок­ругом. Светловолосый, кудрявый, спокойный, рассудительный, хоро­ший организатор и строитель. Но об этом позже.

МЕТАЛЛОЛОМ

Каждой части был спущен план по сдаче черного и цветного ме­талла. Надо сказать, немалый. Собирали его кто-где. В основном в своих парках, вокруг военных городков и на полигонах. Если не хватало, то искали на городских свалках и на заводах. Но в Омске почти все заводы режимные. Так что заехать внутрь было невозмож­но. Приходилось идти на разные ухищрения. Особенно трудно было выполнять план зимой. Под снегом все. Поди, найди! Поэтому в час­тях начинали бурные поиски металла ближе к лету, когда сойдет снег. И горе было тому командиру части, кто не выполнит месячный, квартальный или полугодовой план!
Я это дело упустил. Недобрал десяток тонн черного металла. А срок выполнения плана месяца уже заканчивается. Пришлось обращаться к командиру рембата. Тот выделил мне танк Т-54, который они должны были разделать по плану разоружения перед НАТО. Дал и спеца с резаком. Я назначил офицера, нескольких солдат ему в помощь и работа закипела. Резали. Солда­ты куски металла грузили на машину и офицер отвозил на вторчермет. Подъехал начальник центра. Посоветовал, как лучше резать. Уехал. К вечеру план был перевыполнен. Через месяц, все-таки, генерал выяснил, что это были не ремонтники, а мои люди. Дело в том, что надо было сдавать броню по другому ГОСТу, как высоколегированная сталь, а мы сдавали как простой металлолом. Когда делали сверку на вторчермете мои тонны и выплыли. Но, ничего, просто пожурили.

ПОДПОЛКОВНИК

В марте 1988 года мне присвоили очередное воинское звание подполковник. А вот как отмечали это событие я не помню. Вот ма­йора - помню. А подполковника нет. А еще говорят, что майор это не старший офицер. Мол, разжалуют на ступень ниже, и ты уже не стар­ший офицер, а если подполковника разжалуют на одну ступень, то ты все равно останешься старшим офицером.
Весной, при сдаче экзаменов курсантами, произошло пару курьезных случаев. У меня, при сдаче экзамена по физической под­готовке, курсант не подтянулся положенное количество раз. Проверяющий выяснил у него, что до армии он подтягивался четырнадцать раз, а сейчас только восемь. На ежедневном подведении итогов дня нас подвер­гли уничтожительной критике. Еще бы, загоняли человека, издева­лись, наверно, голодом морили! Это ж надо, до чего довели курсан­та! Тут же была дана команда офицеру из политуправления округа приступить к разбирательству этого позорного явления.
Через день этот «политсвисток» на очередном сборище доложил причину ослабленности курсанта. Мне удалось найти его приписную медицинскую карточку, то есть тот медицинский документ, с кото­рым он прибыл из военкомата. Оказывается, за шесть месяцев он поп­равился на десять килограмм. Конечно, мышечная масса не может так быстро расти пропорционально весу!
Услышав это, замкомандующего, под смех присутствующих, стал бурчать в другом направлении: «Закормили курсанта, не гоняе­те как надо, у Вас что, товарищ подполковник, санаторий?».
А у танкистов проверяющий выяснил, что никто из учебного взвода, представленного на экзамен по вождению танка, не умеет его завести. Разразился скандал. Началось разбирательство. Оказа­лось, что курсанты все-таки могут водить танк, и упражнение хоро­шо выполняют. А вот завести не могут. Просто из-за того, что тан­ков учебной группы было мало, а курсантов много, и чтобы сделать смену курсантов на танке быстрей, его не глушили. Курсант, выпол­нив упражнение, уступал место очередному и ... вперед! Пришлось выделить время для дополнительной тренировки в за­водке танка.
Эта моя весенняя проверка в чине подполковника прошла нор­мально. Шероховатости, конечно, были. Без этого не бывает.
И еще нас ориентировали на передислокацию в поселок Светлый. Там на­чали закладку штаба учебного центра и казармы со штабом для меня. Это пото­му, что не может штаб дивизии, да и любой другой штаб существовать без связистов. Однако, с парком, учебными классами вопрос остался открытым. Пока.

ПОЛЕВАЯ ВЫУЧКА

Поле - лучшая школа офицера и солдата. Для этой цели у нас в учебном центре существовали учебные поля для подготовки родов войск: автодромы, танкодромы, вододромы, войсковые стрельбища, танковые директрисы, винтовочно-артиллерийские полигоны и мно­гое другое. Занимались и штабы. Это тренировки: на средствах свя­зи, по работе с документами скрытого управления войсками, по оценке радиационной, химической и биологической обстановки, моби­лизационные тренировки, по управлению огнем. Эти тренировки мог­ли быть двухстепенными, то есть одновременно тренируются штаб центра и штабы частей по одному плану, двухсторонние, то есть тренируются два штаба, как два противника, двухсторонние и двух­степенные, значит и то и то.
Кроме тренировок существуют КШУ - командно-штабные учения. Они могут быть на картах, на местности, на местности со средства­ми связи, с привлечением личного состава для обозначения своих войск и войск противника. Они могут быть полковыми, дивизионными, корпусными, армейскими, фронтовыми, стратегическими, научно-исследовательскими, опытными.
Существуют подготовка войск и штабов на учениях: ротные так­тические учения, батальонные, полковые. Все они могут прово­диться с боевой стрельбой. Мы бряцали оружием два раза в год. Летом и зимой. Хотя, го­ворят, что зимой в Сибири, за всю историю, воевало два дурака: Ермак и Колчак.
Учения проводились по одному и тому же сценарию. Подъем по тревоге, где проверялись элементы боевой готовности. Затем про­верка мобилизационной готовности, где развертывались подвижные и стационарные пункты приема. Тут могут призываться военнообязан­ные запаса и сниматься какая-то часть техники с хранения. Затем планирование марша, который может быть комбинированным, то есть своим ходом и железнодорожным, речным или воздушным транспортом. Или просто своим ходом. После работы в военных городках и в запас­ных районах штабы с личным составом, участвовавшим в учениях, вы­ходили на марш или грузились на эшелоны и убывали на полигоны. Нам приходилось участвовать на учениях как вблизи зимних квар­тир, так и выезжать от Омска на несколько сот километров, кроме того, мы «воевали» на юргинском полигоне, под Кемерово, в Гор­но-Алтайской автономной области, в Тувинской автономной республи­ке, в Хакасии.
Как только приходил приказ командующего на подготовку войск в очередном периоде обучения, я сразу же открывал страницы с перечнем мероприятий по подготов­ке штабов. Если там учения на юргинском полигоне запланированы зимой, то это было не здорово. Холодно, снег непролазный. Много зависело и от тематики учения. Если наступление, это хорошо. Если без применения ядерного оружия, то еще лучше. В этом случае учас­ток прорыва линии фронта противника сужается до четырех километров. Если оборона, то плохо. Это означает растянутость коммуникаций, большая протяженность линии фронта, значит много работы линейным командам.
На учениях я первый раз ночью увидел танк T-80. Точнее услы­шал. Думал, что самолет произвел вынужденную посадку. Рев танкового двигателя с турбонаддувом очень напоминал самолетный. Эти танки дела­ли у нас в Омске и ночью обкатывали на нашем полигоне.
На юргинском полигоне, опять ночью, я стал свидетелем отде­ления первой ступени ракеты, которая была запущена с космодрома Байконур. Эта ступень отделялась над полигоном, потому что он был малонаселен и падение несгоревших частей ступени и ракетного топлива, которое очень токсичное, уменьшало степень неблагоприятных последствий.
А один раз на пункте хозяйственного довольствия батальона солдат увидел летающую тарелку. Этот ПХД стоял в низине, метрах в ста от КП. Всякое на юргинском полигоне было, но летающих тарелок не ви­дел никто. Однако солдат утверждал, что видел. Начмед батальона тоже подтвердил. И он видел. Они, перебивая друг друга, рассказа­ли как он выглядел. Я посмеялся.
А через год мне пришло письмо. Автор письма просил прислать служебно-медицинскую характеристику на этого солдата. Он уже год, как был уволен. В конце запроса была просьба более подробно сооб­щить, что видел этот солдат в Юрге? Чуть не забыл сказать, письмо было от врача психиатрической больницы. Я тогда подумал, а как там начмед?
Запомнились мне учения, когда мы своим ходом совершали дли­тельные марши. До тысячи километров. Например, разгружались в Бийске и дальше маршем шли по маршруту: Сростки - родина Шукшина, Горно-Алтайск, Черга, Туэкта, Онгудай, Акташ, Ташанта. Дальше было нельзя, дальше Монголия. Или, другой раз, разгрузились в Абазе - в ста восьмидесяти километрах от этого места жили Лыковы. Сейчас, когда я пишу эти строки, там осталась в живых только Агафья. Кстати, сто восемьдесят кило­метров для Сибири это не расстояние. У нас даже средства связи работали на увеличенной дальности. Например, радиостанция Р-130 по техническим данным работает в телефонном режиме на дальность до двухсот пятидесяти километров, а реально мы всегда обеспечивали связь до семисот ки­лометров. Продолжу. С Абазы своим ходом двигались на юг: Ак-Довурак, Кызыл-Мажалык, Хорум-Даг, Чадан, Кызыл, снова на юг, Эрзин. Дальше нельзя, опять Монголия. И не просто ехали и смотрели без­мятежно в окно, а разворачивались, обеспечивали связь, работали на картах, заправлялись у трубопроводных войск. Три сотни машин они заправляли за пятнадцать минут. Отлично работали ребята, четко, мо­лодцы!
Места красивейшие, горы, тайга, вековые кедры, горные сер­пантины. Летом на вершинах гор лежит снег. Воздух, как хрусталь. В ущельях темнота, текут горные холодные реки. Купались в Бие, Катуне, Енисее.
Учения в этих богом забытых местах проходили только летом. Зимой там не проехать. А зимой, как правило это январь месяц, выходили на учения в Юргу. Туда прибывали эшелоном и пять-шесть дней морозили носы.
Мне нравилось готовиться к учениям. Эту подготовку начинали за пару месяцев до их начала. Составлялись экипажи станций и ап­паратных, включались туда офицеры, сержанты и курсанты учебных рот. Проводили массу тренировок по сколачиванию экипажей. Готови­ли документацию и карты. Усиленно готовили технику связи и авто­мобильную технику. Готовили лагерь и пункт хозяйственного до­вольствия. Готовили проволоку, колодки, гвозди и проводили заня­тия по погрузке техники на железнодорожные платформы и ее крепле­ние на них.
Все это проверялось нашим командованием. А когда начинались учения, то перед выдвижением на марш или на погрузку старший пос­редник при командире дивизии или потом при начальнике учебного центра проверял со своими офицерами готовность техники и личного состава. Проверялось все: экипировка офицеров, прапорщиков и сол­дат. Проверялась исправность и укомплектованность техники, ее заправка. Проверялась документация.
Один раз я опоздал на начало такой проверки. Она проходила на плацу. В одном ряду стояли мои машины, а напротив машины ко­мендантской роты. Старший посредник при начальнике учебного цен­тра - заместитель командующего, встретил меня упреками. Знаю ли я порядок подготовки канистр к заправке? Отвечаю - конечно, на ка­нистре с горючим должна быть красная горловина, с водой - синяя, с маслом - черная. Так почему же не все канистры имеют раскраску горловин как положено? И дальше не унимается, у Вас, товарищ ком­бат два ЗИЛ-131 имеют большой люфт рулевого колеса, а на одном травит воздух тормозная система. Вы плохо подготовили технику! Вот у комендачей машины без замечаний. Все технически исправны и готовы к учениям. И показывает на мои машины.
Пришлось объяснить замкомандующего, что это мои машины, а то, что вы сейчас рассказали относится к комендачам и к начальни­ку штаба дивизии, который исподтишка показывал мне кулак! молчи, мол!

* * *

Эшелон начал движение днем. Глубокой ночью прибыли под Ново­сибирск. Нас загнали в тупик. Стоим там час, два. Причина оста­новки неизвестна. Потом дежурный по эшелону стал бегать и искать меня. Нашел. Говорит, что меня ищут железнодорожники. Кому я там понадобился? Вылезаю из вагона. Дежурный по станции просит прой­ти с ним. Иду. В конце станции одиноко стоит пассажирский вагон. Поднялся по ступенькам. У входа меня встречает Каллас. Замести­тель начальника Западно-Сибирской железной дороги. Железнодорож­ный генерал. На форменном кителе дубовые листья, на рукавах нашивки и все такое. Это был мой знакомый. Я, признаться, и не ожи­дал, что он устроит мне такую встречу. И где, при движении на по­лигон! Осматриваю его личный вагон. Хорошо устроился! У входа туалет, затем ванная комната, потом кухня, за кухней спальня. И большой рабочий зал. Кресла, письменный стол, телевизор, телефо­ны. А посередине находился накрытый стол. Я как его увидел, то сразу решил вызвать подмогу. Вдвоем мы с этим не управимся. Мы не справились и с подмогой. Часть продуктов взяли с собой. Эшелону дали зеленый свет утром, как только мы покинули вагон-салон.

* * *

А однажды первый этап учений прошел плохо. Особенно заслушивание. Тогда руководитель учений принял решение войска грузить в эшелоны и отправлять в путь, а штабы заслушивать еще раз. Эшелоны ушли. В район учений полетели на АН-24. Причем на штабном АН-24. Это значит, что у него впереди салон с креслами, а сзади, за перегородкой, грузовой отсек. Посередине этого грузово­го отсека находились швартовые устройства для крепления «Волги» командующего, а по стенкам стояли лавки. Управление дивизии и посредников поместили впереди, а ко­мандиров частей и начальников штабов в грузовой отсек. Жара стоя­ла в то время страшная. Однако я, под смех товарищей, пришел на погрузку держа в руках теплые носки, куртку и плащ-накидку. Пус­кай смеются. Как только мы поднялись на свой воздушный эшелон в грузовом отсеке стало холодать. И прилично. Народ с завистью наблюдал, как я натянул на себя носки, куртку и обернулся накидкой. Толпа ста­ла бегать вдоль лавок с целью согреться. Бегали и прыгали так, что летчик пришел к нам и просил не нарушать центровку самолета. Приземлились мы на полевом аэродроме Барнаульского высшего авиационного училища. Пока ждали автобусы, народ сбегал куда-то и принес водки. Стали греться. Мне не налили. Говорили, что мне и так было тепло. Я не спорил.

* * *

Зима. Ночь. В палатке ЦБУ работают несколько офицеров. Печи разогреты до малинового цвета своих боков. Большая часть уп­равления дивизии выехали работать на местности. Утром динамика, то есть боевые действия с привлечением подразделений для имитации своих войск и войск противника. С передового командного пункта, где идет работа на местности, прибыл майор Иванов. Вообще-то он в мирной жизни старший офицер учебного отделения, но сейчас он взят на учения в качестве офицера связи. Как раньше называли - делегата связи. Он привез с ПКП на КП кальку, снятую с карты. Пока ребята - операторы переносят с нее обстановку на рабочую карту командира дивизии совершенно замерзший и усталый Иванов подсел к печке.
Тепло. Разморило. Он стал дремать. По мере крепчания «дрема» его тело стало потихоньку наклонятся вперед. В палатке обратили на это внимание. Все бросили работу и с интересом стали наблю­дать за процессом наклона. Пошли тихие споры, что первым сделает Иванов: упадет со складной табуретки или его голова упрется в раскаленную трубу, в которой гудело пламя.
Выиграли вторые. Мокрая шапка делегата связи приблизилась к трубе. Контакт! Послышалось шипение испаряемой воды. Потом запах горящего меха. И только когда жар дошел до лба майора Иванова он, под веселое ржание наблюдавших за ним офицеров, с испуганным кри­ком отпрянул от трубы и свалился с табуретки.

* * *

Ну и точку дали для развертывания командного пункта! Эту вы­сотку когда-то использовали для обстрела из минометов. Мины были без боевого снаряжения. Поэтому они не взрывались. Вся местность была буквально усеяна минами. Хищные хвостовые оперения торчали отовсюду. Шагу не ступить. Они втыкались на десять - пятнадцать сантиметров в березы, осины, в грунт. Разбросав железки подальше от машин мы развернулись. Набра­ли связи. Организовали дежурство. Тут звонит начальник связи ди­визии. Одна Р-142Н подорвалась. Наехала на какой-то снаряд или мину и произошел подрыв. На счастье машина наехала на него зад­ним колесом. Заряд, видимо, был небольшой. Только оторвало зад­нее колесо. Экипаж не пострадал. Колесо заменили. Доложили по ко­манде. На другой день переехали на новое место.

* * *

Преодолев четверть пути в какой-то небольшой долине делаем привал. Кухня своими запахами вызывает чувство подсасывающего го­лода. Народ начинает кучковаться вблизи пункта хозяйственного до­вольствия. Замполит развернул свой агитуголок. Из него доносятся звуки подключаемого, и поэтому квакающего динамика. Рядом, чуть ниже, несется быстрое течение горной реки. Погода хорошая, поэто­му столы поставили прямо под огромными кедрами. Офицеры и прапор­щики сели за столы. Старшины, получив пищу в термоса, унесли их к машинам. Быстро проглотив обед, я принялся за чай. Он оказался со­леным. Что за черт! У других тоже. Вызываю тыловиков. Они докла­дывают, что воду брали из реки, а она там соленая. Я подумал, что это действительно так. Ведь когда мы были на учениях в новосибир­ской области нам встречались соленые озера, горько соленые озера, а в Татарске из-под крана вообще шла соленая вода. Только по воз­вращению с учений тыловики саморазоблачились. Один повар посолил в котле воду под кашу, а второй, не разобравшись в предназначении котлов, сыпанул туда чаю.

* * *

Который час трясемся в машинах. А серпантин все накручивает и накручивает дорогу вверх. Покрытие дороги - щебень. Машины тря­сутся, поднимают тучи пыли, двигатели перегреваются, особенно бензонасосы. Водители накрывают их мокрыми тряпками. Из-за высо­ты тяга двигателей ослаблена. Не езда, а мучения. Жарко. В то время полевая форма одежды была - полушерстяное обмундирование, фуражки, юфтевые сапоги. Я снял фуражку и положил ее рядом с собой. Туда же во внутрь положил снятые с руки часы. Через час движения на очередном серпантине стоит пункт регулирования: радиостанция, па­латка, офицер, регулировщик. А рядом генерал. Мой водитель зас­тегнул крючки гимнастерки, а я стал одевать на голову фуражку, забыв о положенных внутрь часах. Мой именной подарок от Язова соскользнул по голове и улетел через открытое стекло двери наружу. Справа от меня было ущелье. Часы полетели туда. Жалко.

* * *

Едем на рекогносцировку нового места развертывания КП. В колонне всего три машины. Западно-Сибирский перевал. Высота 2500 метров. На самой высшей точке решили сделать остановку. Июль. Внизу в долине жара, а здесь лежит снег. Заглянули в ущелье. Глубоко. И все ложе ущелья усыпано какими-то кругляшками. В горах трудно оп­ределить размеры. Гадали, что это может быть? И тут наблюдаем, как снизу на перевал тащится КАМАЗ груженый стволами кедра. Минут через тридцать он добрался до нас. Водитель-тувинец открыл кабину, свесил ноги, достал чекушку водки и выпил. Причем сразу и без за­куски. Посидев, он подкатил к краю ущелья колесо, которое выта­щил из машины, и кинул его вниз. Оно долго прыгало, а когда за­мерло, то приняло вид такого же кругляшка, как остальные. Потом мы узнали, что пить в дороге, эта характерная черта местных водителей. А кидать колеса в ущелье, это на счастье. Про все это нам рассказал местный секретарь райкома партии, которого начальник политотдела пригласил провести беседу с личным составом.

* * *

После Акташа, а в нем стоял полк прикрытия госграницы, доро­га стала еще хуже. Едем как по стиральной доске. И эта пыль! Тря­сусь в кабине аппаратной и размышляю об условиях службы в этих местах. Конечно, здесь льготный район, замена гарантирована, деньги идут неплохие, но равноценно ли это потерянному здоровью? Наверное нет. Мои мысли обрывает грохот в кунге. Останавливаюсь. Открываю задний отсек. Вижу лежащий на полу коммутатор П-194М1. Сорвало от вибрации с креплений. На очередном привале приказываю проверить крепление всех блоков. Но это особо не помогло. Через сотню кило­метров пути срывает с кронштейнов передатчик Р-140. Хорошо, что лежащие на полу кунга солдаты успели от скрежета проснуться и упереться ногами в наклонившийся на них тяжеленный передатчик. А под колеса машины, в которой ехал начальник политического отдела, упал сорвавшийся с аппаратной П-241Т двухметровой длины рундук. Водитель начпо еле-еле успел затормозить.

* * *

Многие посредники при начальниках служб штаба дивизии старались попасть покушать у меня. Это было потому, что повара готовили лучше, чем в АХЧ. Хотя последних на учения призывали из запаса даже поваров из ресторанов. Но плита, это не котлы полевой кухни. Кроме того, мы разнообразили питание. Кроме обязательного сала, красной рыбы и колбасы мы брали с собой виноград, мед, клюквенный кисель, а зи­мой натуральную клюкву, которую пересыпали сахаром. Квашеная ка­пуста, яблоки и квашеные арбузы нередко присутствовали на сто­лах. А заготовленные заранее и промороженные до состояния камней несколько тысяч пельменей всегда вызывали зависть у соседей и гордость начальника связи дивизии, который своих друзей приводил к нам на откорм. Таким на посошек даже насыпали жменьку кедровых орешков.
Вопросу питания личного состава я всегда уделял особое вни­мание. Офицеры, прапорщики, сержанты, солдаты и курсанты на уче­ниях питались одинаково. А линейщикам, за их тяжелую работу дава­ли еще и дополнительное питание. То есть дополнительное к допол­нительному. А как же!

ПРОКУРАТУРА

Из прокуратуры гарнизона пришел график стажировки офицеров - дознавателей. Я вспомнил, как в Калинине, при прохождении такой стажировки был отправлен в Хабаровск для снятия допросов с проходящих свидетелями по уголовному делу одного прапорщика. Он из Германии был отправлен по замене в Дальневосточный военный округ. Там, пока ждал в управлении кадров должность, успел напиться и попасть в комендатуру гарнизона. По выходу с гауптвахты прапорщик не нашел ничего лучшего, как уехать в Калининскую область к матери в деревню и устроиться там работать в леспромхо­зе. Там он и работал три года. Когда его судил военный трибунал, то доводы защитника суд нашел убедительными. Защитник сказал, что хотя подсудимый и дезертировал из армии, но он не уклонялся от общественно-полезного труда и приносил пользу Родине. Эта польза была оценена в три года условно. Могло быть и хуже.
А в качестве народного заседателя я дважды участвовал в судебных заседаниях и подписывал приговоры. Первый раз в Рязани, когда учился в училище. Там дезертиру дали два года дисциплинарного батальона. Потом в Калинине прапорщику за драку дали два года колонии.
Вот сижу и думаю кого туда послать. Стажировка длиться десять дней. Значит, надо послать такого дознавателя, который не столь нужен здесь. Выбор пал на замполита 2-й учебной роты связи старше­го лейтенанта Рудийко.
Выписав командировочное предписание Рудийко убыл в прокуратуру. Через десять дней пришло письмо от военного прокурора, в котором он просит поощрить старшего лейтенанта Рудийко за добросовес­тное отношение к стажировке. А в конце письма прокурор просит прислать Рудийко для допроса к указанному в повестке времени. По­вестка прилагалась. Не понял? Я вызвал замполита роты и он мне поведал следующее.
В последний день стажировки он с молодыми следователями ре­шил отметить ее окончание. В разговоре за столом Рудийко, шутя, попросил одного следователя припугнуть продавщицу из магазина военторга. А что такое? Да вот, не расплачивается...
Следователь заинтересовался. В результате его «интереса» бы­ло возбуждено уголовное дело. А суть этого дела была вот в чем. Продавец магазина военторга, зная, что Рудийко холостой, предложила ему сделку: он оформляет кредит на покупку телевизора, ков­ра, стиральной машины, кое-какой мебели и еще по мелочам. Все эти предметы в то время были страшным дефицитом. Но, вещи эти остав­ляет в магазине. Начфин, как положено, каждый месяц удерживает из денежного довольствия замполита роты часть кредита. Продавец, в свою очередь, удержанную начфином часть денег возмещает из свое­го кармана. Не поняли? Я тоже в начале не понял. Дальше было вот что: три-четыре месяца Рудийко получал свои деньги обратно. За предоставленную им услугу он без очереди получал в этом магазине разную мелочь, кое-какие хорошие продукты, ширпотреб. Много ли холостяку надо? Но, затем, продавщица перестала платить Рудийко дань. Месяц, другой, третий. Все ссылалась, что в настоящее время денег нет. Вот Рудийко и решил, по пьяному делу, попросить сле­дователя военной прокуратуры «прижучить» девку.
Как позже выяснилось, что таких Рудийко только у меня в батальове оказалось пять человек, в полках кадра около двадцати человек. Более того, один начальник штаба полка вообще поставил на тридцать чистых бланков кредитных обязательств печать. То есть и его чем-то военторг окрутил.
Ну а теперь, что же делали работники военторга с предметами обихода, якобы купленными в кредит? А вот что. Все эти вещи ока­зывались на барохолке, где продавались в два-три раза дороже, чем в магазине. В стране всеобщего дефицита это было золотым дном.

ТРОЕЖЕНЕЦ

По замене из 40-й армии, то есть ОКСВА, то есть из ДРА, прибыл к нам на должность командира учебного взвода старший лейтенант Ледяев. Шустрый и рыжий парень. По службе к нему претензий не бы­ло. Жил в общежитии. Жена к нему почему-то не приезжала, она жи­ла в другом городе. Через некоторое время его назначили на дол­жность старшего инженера по средствам связи дивизии вместо прославленно­го Макушина, которого все-таки удалось «сплавить» из батальона.
Ледяев стал ухаживать за одной из разведенных женщин, у кото­рой сын был всего на двенадцать лет младше ухажера. Дело шло к свадьбе.
Верный страж морали и нравственности парторг батальона майор Володя Лебеденко про­вел беседу с Ледяевым. Женатый же, а тут такое творишь! Тот заве­рил, что развод со своей женой будет неизбежен.
Как-то раз я заезжаю через КПП и вижу такую картину. Стоит на тротуаре Ледяев и качается из стороны в сторону. Нет, он не пьяный. Просто его таскают за предметы военной формы одежды три женщины. Одну я опознал. Эта та, за которой он ухаживал. Еще бы, это была моя телефонистка. Две дру­гих мне были неизвестны. Зайдя в кабинет я вызвал замполита и направил его на "разборки".
Замполит вернулся часа через два. Доложил, что суд линча был предотвращен. В результате проведенной беседы ситуация была выяс­нена и еще более запутана. Выяснено было следующее: одна женщина - это первая жена чле­на КПСС Ледяева. Вторая женщина - это вторая жена старшего лейте­нанта Ледяева. Он с ней познакомился и расписался будучи в Афга­нистане. Третья женщина - это будущая жена старшего инженера по средствам связи Ледяева. Та, которая имеет сына чуть моложе буду­щего мужа. А запутана была ситуация в следующим: что делать-то? У нас двоеженство запрещено законом. А тут еще и третья высвечивается! Ледяеву сразу же в батальоне присвоили прозвище «троеженец». Надо же, каков половой хищник, прямо секс-бомба! А еще рыжий!
Его вытащили на партийное собрание. Партийное расследование еще не проводилось, поэтому в решении партийного собрания записа­ли: «Дать месяц сроку для разрешения семейных дел. Через месяц заслушать коммуниста Ледяева и принять по нему решение». Как наш троеженец выкручивался с разводами - одному Гименею известно. Но факт, есть факт. Он везде обрубил концы. Ледяев по­лучил выговор по партийной линии и женился на третьей женщине. Сына, насколько мне известно, не усыновлял.
Через год с него сняли партийное взыскание, присвоили капи­тана и назначили на должность начальника связи полка.

УГНАЛИ УАЗ

Дело было утром. Я собирался идти на службу. Уже оделся. Тут прозвучал телефонный звонок. Звонил командир 261-й запасной дивизии. Он мне говорит, что ему только что сообщили его офицеры о том, что УАЗик командира батальона связи стоит за магазином военторга в разбитом состоянии и без водителя. Поблагодарив полковника Рыбака, который в свое время в нашей дивизии был замкомдива, я пулей вылетел из дому. Магазин воен­торга, о котором говорил комдив, был как раз по пути в батальон. Заворачиваю за угол и вижу мой УАЗик: дуги, на которых натя­гивается тент погнуты, крылья и двери помяты - машина переворачи­валась. Это факт! Однако, что-то в ее облике было не похоже на мою машину. Присматриваюсь получше: номер автомобиля мой. Но машина не моя! Обошел еще раз. Да это же машина Рыбака! И номер на ней стоит ее. Но исправленный на мой. Потрогал цифры номера пальцем. Ай, да молодцы! У машины Рыбака номер 00-26, а у меня 00-28. Так из шес­терки зубной пастой сделали восьмерку!
Прихожу в кабинет и звоню комдиву запасной дивизии:
-Иван Антонович, а ведь этот УАЗик не мой.
-Не твой? А чей же?
-Ваш!
Оперативная пауза затянулась. Затем последовали уточнения, не ошибся ли я, а где мой УАЗик и так далее.
Картина выяснилась следующая. Водитель служебной машины пол­ковника Рыбака солдат по фамилии Высоцкий вместе с солдатами этой дивизии размещался у меня в казарме учебно-боевой роты. Было их всего девять человек. Так вот, ночью этот Высоцкий из спального распо­ложения вылез в форточку и направился в автопарк. Там он проник в бокс и выгнал свой УАЗик. Зубной пастой он исправил номер. При­чем, спереди и сзади. Далее он подъехал к запасным воротам и снял одну створку с петель. Сделать это было просто: ворота были сва­рены из арматурного прута и были не тяжелые.
Городок он покинул через КПП, где службу нес наряд с комен­дантской роты нашей дивизии. Дежурный по КПП не поинтересовался, зачем машина командира батальона связи ночью выезжает из городка? И дежурному по штабу дивизии он не доложил. Это потому, что он докладывает только за машины комендантской роты.
Выехав за город, Высоцкий направился в ближайшую деревню, где, взломав дверь, обокрал деревенскую лавку. Но на обратном пу­ти случилось непредвиденное: на одном из поворотов он не справил­ся с управлением и перевернул машину. С помощью проезжавшего ми­мо грузовика УАЗик был поставлен на колеса и отбуксирован в го­род, где, возле магазина военторга, он был оставлен. А сам Высоц­кий таким же образом - через форточку - вернулся в казарму и лег спать. Расчет был на то, что он спал и кто-то угнал его машину.
В результате Высоцкий получил два года дисциплинарного ба­тальона. На суде вел себя вызывающе. Когда огласили приговор, то вслух смеялся. Однако, через несколько дней, в ожидании на гарни­зонной гауптвахте для отправки в дисбат, до него дошло, наконец, что произошло. Если кто-то думает, что слова о том, что раскаивающей­ся преступник, якобы грызет нары - это сказки, то, поверьте мне - нет, не сказки. Сам видел эти нары.

ОЙ, БЪЕТСЯ!

Начальник штаба у меня был молодой, горячий. Иногда глупый. Приходилось его частенько поправлять, а то мог перегнуть палку. Вот и в этот раз надо подправить. С этой целью позвонил ему и пригласил к себе в кабинет. Капитан Рябчиков был небольшого рос­та, и, как все маленькие, этот недостаток старался компенсировать грубым или хриплым голосом. Но силой он обладал большой. И прыгал хорошо.
Стук в дверь. Я разрешаю зайти. Рябчиков рывком открывает дверь и делает шаг за порог внутрь кабинета.
Дальше было что-то непонятное! Мой начштаба, вскрикнув, де­лает огромный прыжок назад в коридор. Однако, в полете, он успе­вает еще и добавить: «Ой, бъется!». Диспозиция у нас была такая: я за столом в кабинете, а Рябчиков в коридоре. Между нами метров десять. Начштаба боится по­дойти ближе. Он уверяет, что пол моего кабинета бьет током. Я не верю. Дело в том, что на полу лежит линолеум. От стены до стены. Линолеум ток не пропускает. Рябчиков со мной соглашается и не ве­рит: «Да, не пропускает, но током бьет!». Так и разговариваем, дистанционно. Я приказываю начштаба сделать еще одну попытку. Тот же результат. Только на этот раз Рябчиков отпрыгнул еще дальше. Что за наваждение!
Вызвали командира взвода регламента. Он принес прибор. Тут я поясню. Дело в том, что линолеум на полу в моем кабинете был по­ложен полосами вдоль помещения. Стыки полос были закрыты латун­ной лентой. В некоторых местах лента лопнула и образовались тон­кие трещины. Одна такая трещина была в самом начале кабинета, у входа. Когда командир взвода померил напряжение с двух сторон этой трещинки оказалось, что прибор показал 220 вольт. А у моего начальника штаба ширина шага как раз была такая, чтобы попасть под напряжение: то есть одна нога с одной стороны трещины, а дру­гая нога с другой. Но откуда же оно, это напряжение, взялось?
Стали снимать линолеум, заглядывать под батареи, осматри­вать стены с целью поиска какого-нибудь забытого провода. Безре­зультатно. На втором часу поиска причина была найдена. Эта латун­ная лента, пройдя по периметру кабинета, уходила в коридор и пря­талась под пультом дежурного по части. Где и сидела на фазе. На­верно много лет.
Осталось выяснить, как напряжение «доставало» до тела начштаба. Оказалось, что доступ к телу был получен в виде вылезших внутрь подошвенных гвоздей. Сапоги у Рябчикова были старые, ла­тунные подошвенные гвозди прорезали стельки и показали свои жел­тые носики внутри сапог.
Пришлось под общий смех предложить начальнику штаба три ва­рианта выхода из этого положения. Ведь помещений, в который посте­лен линолеум, было у нас много. Первое, бесплатное, изменить длину шага.
Второе, недорогое, пойти в сапожную мастерскую и отремонти­ровать сапоги.
Третье, дорогое, выкинуть на помойку старые сапоги и купить новые. Был еще и альтернативный вариант. Начштаба до него не «допетрил». Пришлось подсказать: написать рапорт с просьбой досрочно полу­чить сапоги на складе. В исключительных случаях это разрешалось. Я решил, что этот случай настал.

НОВАЯ МЕТОДИКА

Внезапно нас посетил старший офицер управления связи Главно­го штаба Сухопутных войск майор Емченко. Несмотря на небольшое, для больших штабов, воинское звание он пребывал в солидной должности и был мастером спорта международного класса по радиоспорту.
Его интересовал вопрос отбора курсантов. А мы уже давно использовали методику изучения кандидатов по американо-советской системе. Американцы ее использовали много лет для изучения своих военных, допущенных к ядерному оружию. Наши, конечно, содрали эту методику один к одному. Правда, в вопросниках добавили дополни­тельно пару вопросов. Ведь у нас целый НИИ МО занимается этой проблемной! Надо же науку двигать вперед! И Запад в этом нам помогает! Кстати, используя перечень этих вопросов можно определить лжёт испытуемый или нет. Для этого имеется шкала искренности. Если тест показал, что не лжет, то дальше определяется степень его нервно-психической устойчивости. Если результат попадает в рамки дозволенного, то проверка его пригодности к обучению произ­водится по другим вопросам: на внимание, сосредоточенность, наб­людательность и так далее.
Емченко посетил все занятия, обошел учебные классы. Затем провел контрольные занятия с курсантами. Потом засел за наши пла­нирующие документы. В заключение у офицеров учебных рот была про­верена специальная подготовка, а с управлением батальона зачет по руководящим документам.
Мне одним из вопросов достался перечень всех учебных прог­рамм, которыми пользуется начальник штаба части при планировании боевой подготовки. Исписав несколько листков я сдал работу Емчен­ко. Он проверял их тут же. Раздал. У меня стояла пятерка. Однако, в перечне программ, а их было десятка два, он вычеркнул Сборник программ технической подготовки водителей. Я не согласился. Про­веряющий достал свой блокнот. В нем были ответы на все вопросы зачета. Этой программы у него не было. Значит, ее и не могло быть! Уж он то знает! Ведь служит в отделе боевой подготовки Управле­ния связи СВ! Какого же было его удивление, когда я принес ему этот Сбор­ник. А на проверке по огневой подготовке, когда я выбил три де­сятки из трех выстрелов, он проникся ко мне уважением.
На разборе Емченко сказал, что очень удивлен, как в батальо­не, при такой примитивной учебно-материальной базе, таких старин­ных учебных корпусах, качество обучения достаточно высокое. А техника была действительно из каменного века. В обучении ис­пользовались командно-штабные машины Р-125МТ, Р-125МТ2, Р-125МТ2М, только-только стали поступать Р-142Н «Деймос», Р-140, позже мы получили Р-161А, Р-162А2, Р-162А2М, одну из них на базе МТЛБУ, то есть на гусенечной базе. Ее за красоту внешнего вида тут же прозвали «Шаттлом».
Он предложил мне обкатать новую методику обучения. Она назы­вается так: «Методика планомерного и поэтапного привития знаний и навыков». Эта методика позволяет в два-три раза сократить сроки обучения и во столько же раз поднять качество обучения. В обуче­нии широко применяются мнемосхемы, учебно-тренировочные карты, алгоритмы и прочие новшества, ранее не используемые в обучении. Емченко сказал, что коченевский учебный батальон связи окружного подчинения, несмотря на его хорошую оснащенность, для этой цели он использовать не хочет. Причину он не назвал. Видимо для того, чтобы не загордились оказанным доверием. Я дал согласие. Пришлось перестроить весь учебный процесс. Необходимо было изготовить массу схем, плакатов и других элемен­тов обучения. В учебных ротах засели за написание опорных кон­спектов, так как ранее разработанные для этой цели не подходили. С полной нагрузкой заработал методический совет.
Закончив с бумаготворчеством, приступили к занятиям. Нас ре­гулярно проверял округ, а ежемесячно, на несколько часов прилетал из Москвы Емченко. Он проводил контрольные занятия, беседовал с курсантами и офицерами и в этот же день улетал.
Все-таки методика в обучении великая вещь! Звонит мне из Москвы редактор журнала Военный вестник по разделу «войска связи» полковник Юрий Чуркин и рассказывает, что он только что вернулся от одного человека, который придумал новую методику обучения ра­боты на телеграфном аппарате. Этот человек свою жену обучил за двадцать часов работать на телеграфном аппарате со скоростью ав­томатики, имеющейся на этом аппарате. Я говорю, что не верю. Я тоже не верил, - говорит Чуркин, - пока сам не убедился. Однако этот человек не рассказывает секрет своей методики. Он решил ждать, пока методика обучения не будет признаваться Государствен­ный патентным комитетом как изобретение. Человек хочет зарабо­тать на этом.
Через некоторое время методика планомерного и поэтапного привития знаний и навыков разошлась по войскам связи Сухопутных войск. Пошли публикации в журнале «Военный вестник». Приятно было осознавать, что в этом есть и частица нашего ратного труда.
Качество обучения повысилось. Это особенно важно было для тех курсантов, что отправлялись в ДРА. Приходящие нам разведсообщения были очень скупы. Из рассказов служивших там офицеров ста­новилось ясно, что застряли мы там надолго. Меня, в свое время, в 40-ю армию не направили, хотя и писал рапорт.
В очередной приезд Емченко я попросил его замолвить за меня словечко у начальника связи Сухопутных войск, чтобы разрешил съездить в ДРА для обобщения боевого опыта наших выпускников. Тот пообещал. Но посещение ОКСВА, а именно войск связи, в составе которых воевали мои выпускники, сорвалось по независя­щей от меня причине, о чем мне приходится сожалеть.

«СОПЛИ» - УБРАТЬ

Тут под "соплями" имеется ввиду не физиологические выделения из носа, а полевой кабель. Этот кабель в военных городках прокла­дывают в разных направлениях для телефонов, на нем вешают белье, им огораживают палисадники. В любом военном городке стоит под­нять голову вверх, как вы увидите массу проводов, висящих в со­вершенно хаотическом виде. Я даже в Кремле видел целый жгут ка­беля П-274, висящий как гирлянда прямо вдоль кремлевской стены в Александровском саду. Вот эту картину и увидел командующий войсками округа, когда работал у нас в окружном учебном центре. Им была отдана команда: «Сопли убрать!». Комдив поставил задачу начальнику штаба дивизии. Тот, в свою очередь, начальникам штабов частей и начальнику связи дивизии. Начальник связи дивизии поставил задачу мне и начальни­кам связи частей. Причем срок был чисто армейский - к утру. Рабо­та закипела. Что можно было «окультурить» - «окультуривалось», что можно было снять - снималось, что нельзя было снять - отреза­лось. Кое-что прокладывалось по новым направлениям.
К утру военный городок от «соплей» был очищен. Прошли доклады о проделанной работе.
В обеденный перерыв я собрался домой. По пути решил зайти в радиомастерскую. Проверив там порядок, я вышел из помещения и нап­равился в сторону КПП. Погода была хорошая. Я поднял голову вверх: на небе ни облачка. Но настроение мое тут же испортилось. Какой-то кабель висел между крышей радиомастерской и крышей пя­тиэтажного жилого дома. Я завелся с полуоборота. Придя домой, я снял трубку телефона и позвонил начальнику узла связи. Я ему выс­казал все, что я думаю по этому поводу. Дав ему срок один час для устранения недостатка я пообедал и пошел на службу.
Остаток дня прошел спокойно. Поздно вечером я пришел домой. Жена высказала мне упрек, что не могла дозвониться до меня. Я не придал этому особого значения. Однако, утром, я хотел позвонить дежурному по части, чтобы отдать ему необходимые указания. Но те­лефон молчал! Во мне закралось смутное сомнение. Придя на службу, я снова позвонил начальнику узла связи и приказал разобраться с моим телефоном. Он разобрался...
…Мои сомнения подтвердились! Этот кабель шел ко мне на домашний теле­фон. И я сам приказал его у себя отрезать! Пришлось высказать на­чальнику узла связи упрек за то, что он и его подчиненные плохо знают абонентскую сеть.

СМЕНА КОМАНДОВАНИЯ

Летом генерал-майор Кормильцев и полковник Никулин убывали в академию Генерального штаба. Редко, когда одновременно из командо­вания соединения отпускают сразу двух человек. Но тут отпустили. Командующий на построении сказал, что они руководили дивизией, а потом учебным центром, талантливо. Наверно это так и есть. Мне не нравился стиль командования Кормильцева – будущего заместителя Министра Обороны – главнокомандующего Сухопутными войсками. То, что он делал и дос­тигал, можно было делать «меньшей кровью». Но то, что он был от­личный организатор - этого у него не отнять.
Никулин во всем старался помогать командиру и в этой связке они добивались хороших результатов. Начпо был организатором всех мероприятий. Он как гребешком захватывал все категории военнослу­жащих. И заставлял в частях работать с ними.
Тут же был представлен новый начальник центра. Полковник Леонтьев. Прибыл из ЗГВ с должности начальника штаба дивизии. Позднее, когда с ним более подробно познакомились командиры час­тей, то у всех сложилось одинаковое мнение: самодур, причем хро­нический. С определенной долей хвастовства, зазнайства и кривляния. Работать с ним было тяжело. Но другого не было. И если учесть, что и начальник штаба дивизии был «не очень», то этот тандем давал плохой результат. Вместо Никулина прибыл подполковник, затем полковник Шулепко. Окончил, когда-то, Кемеровское училище связи. К связистам от­носился хорошо. Ничем себя в должности особо не проявил.
После представления нового руководства командующий поехал по стройкам. На другой день стало известно, что командующий выбрал место для моего парка в Светлом. Напротив парка учебного танково­го полка. Мне потом рассказывали, как это происходило. Гене­рал-полковник Борис Евгеньевич Пьянков вызвал начальника инженерной службы центра и приказал ему определить насколько эта местность ниже местности, где находился парк танкистов. Этот клоун, имеющий два высшего об­разования, взял карту и по горизонталям (!) определил, что место моего будущего парка на пятьдесят сантиметров ниже парка танкистов. Ре­шение было принято. Военпроект засел за составление генерального плана.
Когда я приехал на место моей будущей «стройки века», то ме­ня охватило глубокое уныние, переходящее в отчаяние. Болото! Ка­мыш растет! Лягушки квакают…издевательски!
Через день я привез на это место гражданских строителей. Они походили, посмотрели и высказали свое резюме: «В этом месте могут строить только дураки или военные!». С чем и уехали.
Насыпать пришлось по высоте около полутора метров грунта. Тысячи и тысячи кубометров. Возила мне его автошкола ДОСААФ, ма­шины из других частей, свои машины. Потом трамбовали танками и катками грунт. Все бесполезно. Машина ехала и гнала перед собой вал из насыпного грунта, который доставал до ее бампера. Грунт должен был отлежаться пару лет. Но сроки были поставлены. Тут никуда не денешься. Я единственный ко­мандир части в нашем центре, а строили практически все, кому пришлось строить боксы на сваях, что не было предусмотрено проектом. До зимы я возил, трамбовал и равнял грунт. А когда при­шел проект, где-то в октябре, и деньги, я начал строить здание контрольно-технического пункта и бокс на шестнадцать машиномест. Причем, не имея ни одного техника-строителя, ни одного крана, бульдозера, сваебойной машины и всего другого, что необходимо для ведения строительства.
Что-то брал в других частях, что-то на гражданских стройках, что-то покупалось. Железобетонные конструкции привозил с военного завода, кое-что приходило железной дорогой. Кирпич и цемент покупал. При­чем это было тогда сложно. В свободной продаже этого всего прак­тически не было. Ведь надо было все брать тоннами и тысячами. На заводах давали. Но надо было отработать людьми. Приходилось посы­лать. А потом, за счет ночных занятий, догонять программу. Строи­ли до морозов. В бетон добавляли соль, чтобы не замерзал, закры­вали его брезентом и старыми матрасами. Для отогревания грунта жгли автомобильные скаты, а потом копали. Ну а когда морозы уда­рили по настоящему, то стройка замерла до ранней весны. Возили только железобетонные конструкции и заготавливали разные строи­тельные материалы. На постройку одного бокса на шестнадцать машиномест вы­делялось пятьдесят две тысячи рублей, а всего мне надо было их поставить че­тыре. В эту сумму не входила стоимость железобетонных конструк­ций. Их я привозил с 425-го военного завода железобетонных изделий. На строительство контрольно-технического пункта, пункта заправки и железобетонного забора тоже выделялись определенные суммы.

САМАРКАНД

В декабре 1988 года пришла телеграмма. Меня и командира за­пасного полка связи полковника Сашу Каргополова вызывают на сбо­ры командиров учебных и запасных частей связи Сухопутных войск. Сборы проходили в Самарканде на базе учебной бригады связи. Приобрели билеты на самолет. До Ташкента. Летного времени туда три часа. На­чался полет с приключения. Каргополова не пропускали через металлоискатель. То есть пропускали, но он все время звенел. И шинель снял, и китель, и папаху швырнул на стол, и карманы опустошил. Звенит, и все тут. Народ хохочет, а он переживает и сердится. В конце-концов ему разрешили пройти. Он долго не мог успокоиться. Почти до самого Ташкента. Пока не заснул. В столице солнечного Узбекистана пересели на поезд. Долго и медленно ехали. Наконец Самарканд. Нашли бригаду связи. Сдали командировочные, размести­лись. На другой день начались сборы. Подготовлены они были прек­расно. Организация была четкая и продуманная. Занятия проходили поучительные. Их проводил начальник связи Сухопутных войск гене­рал-лейтенант Алексеев, а так же его заместители и начальники от­делов. Некоторые занятия поручили проводить командованию учебной бригады. Прекрасная учебно-материальная база. Теплая, где-то гра­дусов десять тепла погода, которая после сибирских морозов, очень нам нравилась.
На сборах присутствовало около двухсот человек. Поначалу, кроме Емченко, который к тому времени стал подполковником, редактора по разделу Войска связи журнала Военный Вестник полковника Чуркина, да начальников разного ранга из Сибирского военного округа, я никого не узнал. И меня никто не узнал. Узнавание прошло после установочного доклада, который сделал генерал-лейтенант Алексеев. Дело в том, что он меня там называл раз пять. Например, идет раз­говор про отбор курсантов из молодого пополнения, так: «Заслуживает внимания опыт подбора курсантов в 578-м от­дельном учебном батальоне связи, которым командует...». Называет фамилию. Я встаю. Так положено. А как только объя­вили перерыв, со всех концов огромного зала ко мне устреми­лись офицеры. Господи, как же они за столько лет изменились! Это были мои однокашники по училищу. Всего я встретил там шесть че­ловек. А одного подполковника я не мог узнать вообще. Здоровен­ный детина. На пол головы выше меня. Широченные плечи и такое же лицо. Представляется: «Смирнов». Вот это да! Четыре года койки, что называется, рядом стояли, а не узнал. До чего же стал фундамен­тальным!
Кроме занятий была большая культурная программа: концерты, экскурсии по Самарканду, его новой и старой части, рынок. Медре­се, все это осталось в памяти. Привез я оттуда дыни, зеленый чай, и много книг. И фотогра­фию участников сборов. Там же я подошел к генерал-лейтенанту Алексееву и рассказал ему, что я готовлю курсантов для боевых действий в Афганистане и попросил его направить меня в ДРА для изучения опыта боевых действий и применения средств связи в этих условиях. Он пообещал, но командировка, не успев начаться, окончилась.

ПЕРЕЕЗД

Как только новая казарма была построена мне дали команду на переезд. Полностью в мое распоряжение отдавалось три этажа двухподъездной казармы. Четвертый, последний этаж, был выделен воен­ным строителям. На штаб в округе денег не нашлось. Поэтому штаб и службы тыла было принято разместить на этих же трех этажах. Бла­го, помещений было много. Штаб дивизии тоже был построен. Трехэ­тажный. За ним построили двухэтажный узел связи. Со штабом он был соединен переходом. Через некоторое время получил команду перегнать из 16-го воен­ного городка всю технику в Светлый. А у меня только техники НЗ стояло около сорока единиц. Законсервированной, в соответствии со всеми тре­бованиями. Пытался побрыкаться, но, получив кулак под нос, за од­ну ночь перегнал своим ходом всю технику. С учетом текучки всего около семидесяти пяти машин. Работали до утра. Водителей же было мало. Прихо­дилось снимать автомобили с консервации и малыми колоннами пере­гонять по ночному городу прямо к новой казарме. А потом ее загна­ли в парк рембата, где выделили для этого пару боксов.
Всю первую половину года одновременно со строительством пар­ка я занимался оборудованием помещений нового здания. Сначала ко­мандующий не дал для этого денег. Тогда была послана ему телег­рамма и генерал-полковник Пьянков дал, все-таки, команду перечис­лить мне на эти цели девять тысяч рублей.
А технику текущего довольствия пришлось оставить у казармы. Построенный первый бокс занял начальник штаба центра своими УАЗиками. Моему возмущению не было предела. Но он мой начальник. Тут никуда не денешься. А помощи от него в строительстве было мало. В частях его откровенно игнорировали. А мне было нельзя. Батальон связи является его непосредственной вотчиной. Как и раз­ведчики.

ГЛАВКОМ

Ночью всех командиров частей вызвали по тревоге в штаб учеб­ного центра. Собрались часа в два ночи. Начальник учебного центра полковник Леонтьев сообщил, что утром ожидается прилет Заместите­ля Министра Обороны СССР, Главнокомандующего Сухопутными войска­ми генерала армии Валентина Вареникова. Леонтьев очень хотел по­лучить генерала. Поэтому его инструктаж был краток: «Не дай бог!».
Личный состав был поднят в пять часов утра. К шести часам люди по­завтракали и приступили к работе. Все скреблось, мелось, мылось, закапывалось, выкапывалось, посыпалось, засыпалось, забивалось, заколачивалось, вытряхивалось, косилось, красилось и белилось. К десяти часам утра личный состав ушел на занятия. Я стою в ка­бинете и вижу, как последние уборщики выносит на центральную му­сорку корзины и ящики. Прилегающая к этой мусорке территория зак­реплена за мной. Зачастую курсанты не доносят мусор и высыпают его на мою территорию. Приходится периодически ловить этих людей. А если мой наряд таких нарушителей не поймает, то убирают сами. Нередко мои уборщики, да и с других частей тоже, покидали эту территорию ползком или бегом пригнувшись. Особенно после ночных стрельб. У личного состава на руках остаются патроны. И много. Их выкидывали на мусорку, которая постоянно горела. Патроны взрыва­лись, народ разбегался и расползался.
Командирам частей от оперативного дежурного поступила коман­да прибыть в тактический класс учебного центра. Приходим. Нас от­правили за кителями и портупеями. Это в тридцати пяти градусную жару! Оказы­вается, главком прилетел в кителе. Значит, все должны быть так оде­ты. Оделись. Сидим, ждем. Жарко. Наконец сообщение, что Вареников на машине объезжает объекты учебного центра. Но никуда не захо­дит. Наконец он прибыл в штаб. Зашел в класс. Точно, в кителе. На нем огнем горит звезда Героя Советского Союза. И не жарко ему! Выслушал доклад заикающегося от волнения Леонтьева. Стал знако­миться с командирами частей. Дошел до меня. Я представился, по­жал руку. Вареников, не отпуская мою ладонь, спрашивает:
- А почему у Вас, товарищ Лукин, техника стоит около казар­мы?
Надо же, углядел! Ну не скажешь же ему, что это дурная блажь начальника штаба центра! Ведь не тот уровень! Я посмотрел на на­чальника штаба. Тот окаменел.
Докладываю: «Товарищ главнокомандующий! На этой технике развернут радиополигон для отработки учебных задач и нормативов». Главком отпустил мою руку и разрешил сесть. Начштаба облегченно вздохнул. Вот тогда-то, после заслушивания командования центра, Варени­ков и сказал нам, что в период шараханий нашего общества из край­ности в крайность армия должна стоять на месте.
Не послушали боевого генерала.

СТРОЙКА

Очередное посещение строек командующим. Приехал ко мне в парк. Один бокс стоит. На другом полным ходом идет работа. Площадка между ними забетонирована. Для слива дождевой воды между этими боксами сделан бетонный слив. Во всех парках он закрыт ре­шетками, сваренными из арматуры. Для этого надо было огромное ко­личество металлического прута, электродов и времени. Я нашел вы­ход проще. У начальника бронетанковой службы центра попросил мно­го лент гусениц от БМП - боевой машины пехоты. И этими гусеницами зак­рыл стоки. Получилось очень красиво. И практично. Надо грязь от­туда убрать? Пожалуйста, поднимай ленту гусеницы и чисть на здоровье. Пьянкову понравилось. Обошел здание контрольно-техничес­кого пункта. Все нормально. Стал разглядывать строящийся пункт заправки. Что-то, говорит, близко от забора. Я возражаю:
-Как в генеральном плане, с точностью до метра, товарищ командующий.
-План есть?
-Так точно!
-Давай.
Смотрит, действительно, все пра­вильно. Тут же принимает решение перенести пункт заправки на пятнадцать метров вглубь парка. Он делает изменение в генплане, ставит свою подпись и вручает мне. На, работай.
Ничего себе, работай! У меня уже емкости заякорены и зарыты. Их обсосало грунтом. И это все отрывать! И фундамент здания зап­равочного пункта заложен. Я открываю рот, но Леонтьев мне делает знак, мол­чи мол, бесполезно спорить. Да я и сам знаю.

КАЗАРМА

Я начал приводить казарму в порядок еще старую, в 16-м воен­ном городке. Поэтому, когда переехали в Светлый, то кое-что ис­пользовали из старой казармы. Много, большую часть, создали нового.
Во всех помещениях была новая мебель. В спальных расположе­ниях стояли новые кровати, около каждой была офицерская тумбочка, на ней салфетка, на салфетке летом стоял графин и стакан. На ок­нах чистая тюль. На стенах картины. Написанные маслом. Что, в Омске, что ли, художественных училищ мало? Дипломные работы даже висели! Расположение разделено на кубрики красивыми декоративны­ми решетками. Они были покрашены бронзовой краской. На решетках были места для горшочков с цветами. В середине декоративных реше­ток размещались большие зеркала. Это наружу, в коридор. А на дру­гой стороне зеркал тоже картины. В углах помещений стояли аква­риумы и висели клетки с певчими птицами, включая говорящих попу­гаев.
В концах коридоров за другими декоративными решетками были спор­тивные тренажеры, причем все заводские. Каждый этаж имел холл. На первом этаже в холле стоял большой биллиардный стол, сделанный в виде крестьянской телеги. Он был от­горожен деревенским натуральным плетнем. В углах стояли березы. На втором этаже оборудовали камин. У камина кресла, столики, И огромный бассейн-аквариум для рыб. На третьем сделали фасад де­ревенского бревенчатого дома. Окна, стекла на них, занавески, большое крыльцо. На крыльце скамьи, между ними стол. Стены этих холлов были разрисованы пейзажами, причем они плавно переходили в натуральный лес из берез или берег бассейна, или гальку реки, или траву лужайки. Знаете, как на диораме делается? Ну вот! Все очень натурально. Красиво оформили бытовые комнаты. Все в зеркалах, стеклах, все рельефно и фигурно. Мозаика. Сделанные под мра­мор, или декоративный кирпич панели. Да, всего и не перечислить!
Леонтьев считал своим долгом водить ко мне как на экскурсию всех командиров частей гарнизона. А при проведении сборов - коман­диров полков всего округа. Причем, к посещению гостей мы спе­циально не готовились. Не до этого было. Они посещали нас чуть ли не каждую неделю.
К этому времени батальон представлял из себя прекрасно отла­женный организм. Командовать им было одно удовольствие. Вся шваль из коллектива была убрана. Народ знал, что их труд оценивается достойно, согласно сделанному вкладу в общее дело. Но спуску я не давал никому. Старые заслуги не засчитывались. Только новые!

ДЕВЯТЫЙ ГОД В СИБИРИ

В заботах наступил 1990 год. В округе появился новый на­чальник войск связи. Полковник Попов. Приехал к нам. Походил вез­де. Посмотрел. Он хотел в этом же году уехать учиться в академию Генерального штаба. Но Борис Евгеньевич Пьянков его не отпустил. Кстати, года через три, Пьянков станет командовать миротворчески­ми войсками в Такжикистане, будет заместителем Министра Обороны, а затем куда-то пропадет.
Весной у меня произошел неприятный случай. Пришел старый на­ряд из парка. Хотели сдать дежурному по роте свои штык-ножи. Де­журного не было. Он убыл в столовую. Тогда наряд сдал ножи дне­вальному, который стоял у тумбочки, и побежал в столовую. Дне­вальных по роте было четыре. Пока наряд по парку вернулся из сто­ловой три дневальных по роте успели смениться у тумбочки. Ножи пропали. Доложили дежурному по части. Спрашивает первого дне­вального по роте:
-Ножи при тебе положили?
-Да.
-Тебя сменил этот кур­сант?
-Да!
-А ты ножи видел?
-Нет.
-Давай сюда третьего? Приходит.
-Ножи видел?
-Да!
-Где?
-В тумбочке дневального.
-А потом когда стоял, видел?
-Не видел.
Вообщем, запутался дежурный по части майор Паша Федько с этим нарядом полностью. А тут еще и строители буянили. . .
Утром я на УАЗике прибыл в батальон. Федько мне докладывает как в том анекдоте, то есть постепенно готовит к удару. А анекдот старый, имеет много вариантов. Вот один из них. Дежурный по полку докладывает утром командиру полка: «Товарищ полковник, за время моего дежурства происшес­твий не случилось, только Жучка сдохла. . .». Жучка, это любимая всеми полковая дворняга. Комполка заинтересо­вался:
-И от чего же она сдохла?
-Так с солдатского котла отведала, товарищ командир.
-А солдаты?
-Двести человек в госпитале.
-Да ты что! Срочно вызвать ко мне начальника штаба!
-Товарищ полковник, так начаштаба вчера еще застрелился.
-Как застрелился?
-Тю, а Вы что, не знаете, так у нас же Знамя сперли…
И дальше в таком же духе.
Из первой части доклада Федько мне стало известно, что у строителей ночью выбросился из окна солдат. Напомню, четвертый этаж. Спрашиваю, где тело? А вон идет, - дежурный показывает на строй военных строителей, следующих в столовую.
Как идет, - ахнул я, - ты что такое говоришь? Да, выпрыгнул, а может выкинули, черт их разберет. Подзываю солдата. Он мне до­ложил, что было такое дело. Старики хотели заставить мыть полы. Он заупрямился. Повели его бить в умывальник. Там он запрыгнул в открытое окно на подоконник и пригрозил, что выпрыгнет из него, если те приблизятся к нему. Те приблизились. Он сиганул. Весна. Земля мягкая. Повезло. Но после обеда на объекте ему все же «поп­лохело» и его увезли в госпиталь с легким сотрясением мозга.
У этих строителей в роте человек около двадцати было в бегах. Пропито в роте было все. Даже часть кроватей. Не так давно в этой роте на строительстве школы в Светлом один солдат для защиты се­бя от стариков отрубил топором одному голову. С одного удара. В казарме этой роты мой дежурный по роте стрелял в потолок, чтобы прекратить драку. У меня эти строители открутили с одного колеса моей служебной машины гайки. Оставили на последних витках. Это в расчете на то, что колесо отвалится на скорости и машина перевер­нется. Хорошо, что водитель в дороге обратил внимание на то, что машина плохо слушается руля. Другой раз стрелял дежурный по рембату. Прямо в столовой. Тогда чеченцы хотели его подрезать ножа­ми. Окружили его. Дежурный выхватил пистолет и стрельнул в пото­лок. Но те ни на шаг не отошли. Другие дежурные вмешались. Отби­ли. Дикий народ.
Продолжу. Затем Федько перешел к случаю со штык-ножами. Не оружие, ко­нечно, но неприятно. Вызываю к себе заместителей. У меня к этому времени был новый начальник штаба. Долго я себе не мог найти начштаба. Хотел назначить умнейшего парня - командира учебно-боевой роты связи капитана Зинченко. Тот упирался, что называется, рогом. Водил его к начальнику штаба центра. Это для того, чтобы он воздействовал на него. Зинченко, наконец, признался. Он сказал, что знает, какой сильный был начальник штаба Лукин, а он таким сильным быть не сможет. За его откровенность я представил его к назначению начальником связи полка. Он был переведен на эту дол­жность. На учебно-боевую роту пришлось поставить единственного офицера этой роты старшего лейтенанта Вологжанина. Ох и натерпелись мы с ним!
И вот из 135-й отдельной бригады связи округа мне прислали начальника штаба. Пришлось работать с ним. Майор Долгополов. Входил он в эту должность долго и нудно. Каких-либо толковых предложений он по факту утраты штык-ножей не внес.
Замполит майор Ермолаев, не отошедший еще от обмывания орде­на «Красной Звезды» за Афган, прорычал своим грубым голосом: «Надо искать, и пока никому не докладывать». Вот это уже конструктивное предложение. Он такие предложения делал с лейтенантских времен.
Рассказывал, что будучи зеленым лейтенантом - замполитом мо­тострелковой роты, он ночью был разбужен посыльным. Тревога. При­бегает в парк, а там уже БМП строятся в колонну, солдаты садятся в десантные отсеки. Дальше Ермолаев рассказывал так.
Получил от командира роты задачу. Иду к боевым машинам пехо­ты. Меня встречает у машин полковник из политического управления округа: «Какую задачу получили от командира роты?». Я докладываю, что сейчас будем совершать марш в назначенный район. Так, товарищ лейтенант, доложите, как вы будет организовывать партийно-полити­ческую и разъяснительную работу на марше?, - задает вопрос полковник. Тут прозвучала команда: «По машинам!». И меня осенило: «Товарищ полковник, разрешите Вам предложить проехать в район с личным составом на БМП. Солдатам бу­дет приятно, что с ними в десантном отсеке едет сам полковник. А по прибытию в район я Вам все доложу». Полковник нехотя согласился.
Начали движение. Вы не ездили никогда в десантном отсеке БМП? Нет? Напрасно. Рекомендую. Особенно по полигонным трассам. По прибытию в район я подхожу к вылезающему из БМП полковнику. Он с трудом выпрямился. Потирая голову, помятый, оглохший от шума двигателя, с трудом что-либо соображая, он недоуменно смотрел на меня и никак не мог понять, что я ему говорю. А я ему хотел доло­жить на его вопрос. Когда до него это дошло, то он, махнув на ме­ня рукой, сказал: «Слушай, лейтенант, да пошел ты. . .!».

ак вот, заслушав еще зампотеха и зампотылу, я приказал пос­троить батальон. Через пять минут строй стоял перед казармой. Я доложил, что в результате какого-то недоразумения пропали четыре штык-ножа. Нашедшему хоть один штык-нож будет предоставлен от­пуск. Всё. Разойдись! Толпа ринулась в казарму. Через десять минут был найден один штык-нож. Он был засунут за батарею в бытовке. Я тут же построил батальон. Рядом со мной стоял начальник штаба, начфин и замполит.
Отличившемуся курсанту я вручил отпускной билет. Начфин вручил деньги на отпуск. Замполит пожал руку, а начштаба посадил его в УАЗик и повез на вокзал. Народ обомлел! После команды «разойдись» толпа бросилась в казарму. Замполит прибежал ко мне и ска­зал, что на этажах твориться что-то неописуемое. Курсанты чуть ли плинтуса не отрывают. И он лично предотвратил несколько фактов вандализма. Это когда курсанты и солдаты снимали плакаты в ленинских комнатах и заглядывали в дырки в донышках бюстов Ленину.
Через тридцать минут был найден второй нож. Опять строй. Отпус­кной билет. Деньги. Машина. Народ ошалел. Все три этажа гудели как встревоженный улей. И так четыре раза. В учебном центре об этом никто так и не узнал. Только где-то через месяц пришел особист и поинтересовался, что там было у ме­ня со штык-ножами. Я сказал ему, что проверял бдительность лично­го состава. Уж не знаю, поверил ли он мне?

КАК ОТДАТЬ?

В наш 16-й военный городок из Итатки передислоцирована 62-я тан­ковая дивизия. Точнее она уже стала базой хранения вооружения и военной техники. Встретил команди­ра батальона связи майора Хиль. Передал ему стационарный узел связи.
Через некоторое время командующий посетил Омск. Он стал объезжать все стройки. Посетил и меня. Да не один, а с командиром этой 62-й танковой дивизии. Обойдя все мои объекты, он сказал так: «Вот смотрите, у Лукина ни кранов нет, ни бульдозеров, ни другой техники, а строит. Вон, два бокса построил, КТП, зап­равку, забор. . . Молодец!». И, обращаясь ко мне сказал: «Вот это все и отдашь». Как, отдать, - задохнулся я, кому?
-Вот ему, он кивнул на комдива 62-й. А ты начинай стройку за парком ракетного дивизиона. Опыт у тебя уже большой…
После того как я сказал все что думаю про это командиру 62-й танковой дивизии, а ныне базы хранения - полковнику Заббарову, с которым мы еще лейтенантами служили вместе в Калинине я, побрел в батальон.
Я доложил начальнику связи. Он был в шоке. Я позвонил на­чальнику войск связи округа и попросил его вмешаться в это дело. Через пару дней он мне сообщил, что ничего сделать нельзя. Дирек­тива командующего подписана. Надо освобождать парк. Он спросил, чем он может компенсировать моральный ущерб. А чем можно компен­сировать здоровье? Переменой мест, например. Обещал подумать. Че­рез день позвонил заместитель начальника войск связи округа пол­ковник Забегалин. Уважаемый всеми полковник. Мне было предложена должность советника при командире учебного батальона связи в Буркино Фасо. Он мне посо­ветовал учить «буркинофасовский» язык. Началось оформление доку­ментов.

ПРОЩАЙ, СИБИРЬ

Подошла весенняя проверка и экзамены. Личный состав сдавал хорошо. Впечатление от сдачи батальоном этой проверки и экзаме­нов у комиссии остались самые, хорошие. Я был рад этому.
После проверки пришла разнарядка на командира учебно-боевой роты связи старшего лейтенанта Вологжанина. На ЗГВ. Я вызвал его и долго беседовал. Конечно, он не был достоин перевода в Запад­ную группу войск. Командир роты он был слабый. Но он так не счи­тал. Если бы еще некоторое время прошло, то я его, наверно, снял бы с должности. И еще я его попросил не уходить сейчас же в отпуск, который ему был положен по замене. Мы ждали какую-то комиссию. Но он наотрез отказался. Тогда я ему сказал, что он готов бороться за свои личные интересы до последней капли офицерской совести. Но он стоял на своем. Ну что же, товарищ старший лейтенант, убытие по замене в ЗГВ дает Вам шанс начать службу с чистого листа. Попро­щались холодно.
Начались заботы по формированию на базе учебного центра ба­тальона, который выводился из состава Министерства Обороны и пе­реподчинялся Федеральному дорожному департаменту. В батальон пе­редавался личный состав, техника, имущество. Готовили для них все, как и для целинного батальона. После сформирования этот ба­тальон, в составе дорожно-строительной бригады, которая была сформирована на базе округа, убыл в город Асбест. Офицеров и прапор­щиков заманивали туда различными льготами, но они туда идти сог­лашались с трудом. От меня были переведены в батальон только сер­жанты и солдаты.
Тем временем пришли сведения, что моя кандидатура в Африку отпала. Это было связано с тем, что на эту же должность оформили документы на полковника Давидион. Так было положено. Оформляли всегда с резервом. Вдруг один не пройдет комиссию, или заболеет. Давидион был начальником связи кемеровского корпуса. Корпус рас­формировывался и его надо было куда-то девать. Однако Москва, из-за того, что полковника нельзя было отправлять на подполковничью должность, зарубила обоих. Мне позвонили из управления связи округа и, предложили За­падную группу войск. Я дал согласие и потихоньку стал собираться. Опять ящики, опять контейнеры, опять все. Дочка закончила школу с золотой медалью и готовилась посту­пать в медицинский институт. Жена, после увольнения из медсанбата, работает участковым терапевтом. Жизнь была налажена. Но уж такая офицерская судьба. Приходиться срываться и начинать обустраи­ваться на новом месте. Ничего, не впервой!
В июле пришла выписка из приказа командующего об откоманди­ровании меня в распоряжение Главнокомандующего Западной группой войск. Сдаю батальон начальнику штаба. Временно. Он не рассматри­вается на эту должность. В батальоне работает подполковник Ведер­ников из управления связи округа. Провожая меня в последний день моей службы в батальоне он благодарит меня от имени управления связи округа за батальон. Так и сказал несколько раз: «Спасибо тебе за батальон!». Начальник связи центра подполковник Пуганов не скры­вает скорби по моему убытию: «Жалко, Евгений Васильевич, что уез­жаешь, может останешься, а?». Самолетом я прибыл в Москву. Потом белорусский вокзал. Поезд Москва - Вюнсдорф. Брест. Граница.

опубликовано с http://56umsd.jimdo.com/578-%D0%BE%D1%83%D0%B1%D1%81/

Если Вы дочитали и вам понравилось, пожалуйста, нажмите на одну из кнопочек ниже! Так Вы скажете спасибо и внесете свой вклад в развитие проекта ;)

Нравится

Добавить комментарий

Powered by Joomla CMS.